Но каков был конь! Смотрю я ныне на эти обломки древних конских родов, на неконей, тени былого, лишенные всех привилегий, лишенные даже дружбы человека и несущие последнюю, поденную службу в преддверии близкого конца, и приходит мне на ум, что настанет время, когда люди пожалеют о лошадях. Ведь в наше время коней держали чаще для радости, нежели для пахоты, потому что пашни-то было, может быть, только шапкой прикрыть.
Но было время лошадей, и между конем и конем лежала иногда та же пропасть, что между человеком и человеком. И тот конь, который вез нас из города, был как бы господин, снизошедший до холопей. Вроде и неразумная скотина, а нам с отцом было перед ней неудобно, что она нас везет. Отец и кнутом ни разу не ударил, и не погонял совсем, и вожжей не натягивал, сидел, как завороженный видом этого вороного лоснящегося зада, который все качался перед его глазами.
Не знаю, то ли робость так сковала отца, то ли он сознательно пустил коня везти нас как тому заблагорассудится, но мне лично было жалко отца: раз в жизни выдался случай, а он ведет себя не как хозяин, а как верноподданный. А ведь он наверняка при этом мечтает попробовать огненной конской крови, отведать кнутом хотя бы раз лоснящейся чистопородной масти, сбить вожжами эту спесь, обложить руганью это превосходительство.
Мне бы хотелось ему как-нибудь помочь, меня мучило, что он покорен скотине, покорен какому-то заклятию, которому легко поддался, и я представил себе, что конь вдруг свирепеет, как будто ему тоже обрыдла эта покорность, и его несет, как на крыльях, отрывает от земли, и мы мчимся как бешеные. И я так этим впечатлялся, что стал смотреть на отца в страхе, а он уже не сидел, как прежде, выпрямился, кнут и вожжи чуть не прижал к груди, как бы приложив к сердцу в приливе благодарности, и слушал конский топот, как костельную музыку с хоров, а меня не замечал, на что я немного обиделся. И я не мог бы сказать, то ли мы бешено мчались, то ли плелись — и что было явью, а что сном.
Телеги загодя сворачивали с дороги в большой спешке, возчики не могли без стыда глядеть на своих жалких коняшек, на свое это быдло, и потом долго еще простаивали в мечтательности и не трогались с места, пока сама память о нас не развеивалась. Однако мы шли все-таки порядочным галопом, если отец не дал спуску даже старому арендатору, который влек, как конь, свою тележку, подбадривая себя кнутом и извозчичьей руганью, не щадя собственной тягловой силы, — отец горделиво обогнал арендатора, не снизойдя до его подобострастных криков:
— Приветствую! И не вас! Не вас! Ваш выезд!
И вдруг отец крикнул мне сквозь гром копыт, треск ходуном ходящей повозки, сквозь грохот колес на выбоинах:
— Держись!
После чего приподнялся, поймал половчее вожжи, чуть не свернув коню морду, зачерпнул кнутом ветерка разок и другой, но конь, как видно, почуял, какой пир ему готовят, так что рванул внезапно, подняв телегу над землей, и пошел отрываться от нас. А в отце бушевало счастье, но он пережидал, все еще пережидал, только яростней повис на вожжах, на летящей над полями конской башке, чтобы не занесло, и плакал от встречного ветра, как от счастья. Никогда в жизни он не любил так ни одну животину, как в эту минуту чужого для себя коня.
И вдруг со всей своей радости он грянул кнутом о вороную летящую хребтину, так что его чуть с телеги не сбросило. Конь сунулся мордой вперед, расстелился и понес, как будто свадебная музыка пришпорила его, как будто пьяного дружку почувствовал он за собой, и колеса не поспевали за ним.
Но и отец распалился после первого удара и резал уже без счета по бокам, по спине, до ноздрей дотягиваясь, по струйчатым ногам, которые и ловить-то можно было только не глядя, поскольку они потерялись где-то в этом полете, а потом подрезал под самое брюхо, туда, в мякоть, в наинежнейшее и наибольнейшее место каждой скотины, каждого человека, — так самые зверские кучера любят мстить лошадям.
Я поглядел на отца. Он сидел съежившись, даже, точнее говоря, он пребывал в покорности, выбранной им для себя, маленький, невзрачненький, а ведь на самом деле это был мужик в расцвете сил, но сколько же в нем было терпеливости, в этом никто в целой деревне не мог бы с ним потягаться, и он держал кнут и вожжи в коленях, как будто и возницей себя не мог считать, и только следил за своими тяжелыми руками, чтобы конь не почуял в них кнута и вожжей. Могло бы показаться, что он размышлял под конский шаг, медленный, чуть ли не снисходительный.
Я не верил ему. Во мне подымался страх. Мне хотелось схватить отца за руку и крикнуть:
— Не надо так! Отпусти вожжи! Мы потеряли землю под ногами! Это не конь, не конь, это дьявол нас несет!
