Хотя Элиас придает огромное значение феномену королевского двора[95], конечная причина последовавших решающих изменений состоит в изменении всей социальной фигурации того времени. То есть ключевое значение имели изменения во взаимоотношениях между различными группами (например, между воинами и дворянами), а также изменения во взаимоотношениях между индивидами в этих группах. Кроме того, эта фигурация определяла ограничения в равной степени для дворянства и для короля: «Принцы и аристократы могут показаться людьми, ведущими свободную от принуждения жизнь. Тут… стало очевидным, чем ограничены представители высших классов и в не меньшей степени тот из них, кто обладает наибольшей властью, — монарх» (Elias, 1969/1983, p. 266).
Начиная со времени господства короля и его придворных, происходит постепенное движение к формированию государства. Другими словами, когда имеется частная (королевская) монополия на военную силу и налоги, появляется основа для общественной монополии на эти ресурсы — т. е. для образования государства. Существует непосредственная связь между укреплением королевской власти и затем государством как контролирующими органами в обществе и параллельным развитием контролирующих установок отдельной личности. Совместное установление такого рода ограничений ведет к их беспрецедентной власти над способностью индивида воздействовать на собственные эмоции. Нельзя сказать, что до этого времени самоконтроль у людей совершенно отсутствовал, но он стал постоянным, неколебимым, затрагивая все больше аспектов человеческой жизни. Утверждение Элиаса о том, что, обладая более длинными цепочками взаимозависимости, «индивид учится контролировать себя во всем и всегда; тогда он в меньшей степени узник своих страстей» (Elias, 1939/1982, p. 241), очень близко позиции Дюркгейма.
Любопытно в то же время признание Элиаса, что этот контроль не оборачивается абсолютным благом. Жизнь стала менее опасной, однако она также стала приносить меньше удовольствий. Неспособные непосредственно выразить свои эмоции люди вынуждены находить другие отдушины, например, в мечтах или книгах. Кроме того, борьба, ранее проявлявшаяся как нечто внешнее, выступила в качестве, говоря языком Фрейда, борьбы Оно и Суперэго. (На воззрения Элиаса, касающиеся личности человека, огромное влияние оказала теория Фрейда.) Таким образом, способствуя уменьшению насилия, рост контроля над эмоциями вызвал усиление скуки и беспокойства.
Удлинение цепочек взаимозависимости соотносится не только с ужесточением контроля над аффектами, но и с возрастающей восприимчивостью людей по отношению к другим и к самим к себе. Кроме того, человеческие суждения приобретают более тонкие оттенки и нюансы, благодаря чему люди более способны оценивать и контролировать как себя, так и других. До того как появилось придворное общество, им приходилось защищать себя от насилия и угрозы смерти. Позднее, когда эта опасность стала меньше, люди могли позволить себе стать более восприимчивыми по отношению к менее значительным угрозам и действиям. Эта возросшая чувствительность становится важнейшим аспектом процесса цивилизации, а также имеет ключевое значение для его дальнейшего развития.
Огромную роль в этом процессе играет социализация молодых, в ходе которой они усваивают механизмы самоограничения. Однако и в этом случае есть проблемы: «Приобщение молодого человека к цивилизации никогда не бывает абсолютно безболезненным процессом; оно всегда оставляет шрамы» (Elias, 1939/1982, p. 244).
Основным предметом рассмотрения в данной главе является интеграция подходов к микро- и макроуровням. Развитие такого рода теорий чревато возвратом к вопросам, интересовавшим титанов социологической мысли, а также отходом от крайних микро- или макропозиций в теории, чем во многом характеризовалась американская социологическая теории XX в. Тогда как до 1980-х гг. вопросу интеграции подходов к микро- и макроуровням уделялось мало внимания, в это десятилетие и в течение 1990-х интерес к данной теме резко возрос. Работы, касающиеся этой области, создавались в рамках полярных теорий, а также различных подходов промежуточного плана. Некоторые из них были сфокусированы на объединении микро- и макротеорий, тогда как остальные рассматривали взаимосвязь микро- и макроуровней социального анализа. Помимо этого базового различия существуют значительные расхождения во взглядах на интеграцию указанных теорий и уровней.
Существенное место в данной главе занимает разбор нескольких важнейших работ, посвященных интеграции микро- и макроуровней социального анализа. Три автора, Ритцер, Александер и Уайли, развивают очень схожие «микро-макромодели» социального мира. Несмотря на то, что между ними имеются существенные отличия, указываемые ими похожие образы социального мира отражают показательное сближение ученых, стремящихся к объединению микро- и макроуровней социального анализа.
