А место Добеля и в самом деле было не занято. Это в условиях фактически ведущейся войны за Польшу! В числе прочих особенностей австро-венгерской монархии значилась крайняя коррумпированность и решение кадровых вопросов в результате длительного закулисного торга. Но и тут имелись особенности. Если в обычных странах коррупционный механизм, где он имелся предусматривал использование денег, то есть должность тупо покупалась-продавалась за деньги прямо сейчас, или за обещание «отстегивать наверх» или и за то и за другое сразу — то в Австро-Венгрии презирали деньги. В Вене было слишком много денег. В начале века здесь говорили «если хочешь получить должность, придумай как понравиться Шраат». Екатерина (Катарина) Шраат, актриса (по другим данным акушерка) и любовница престарелого императора Франца-Йосифа длительное время держала в своих руках всю кадровую политику государства. Мало что изменилось и сейчас. Студенты — а здесь многие учились до тридцати-тридцати пяти лет — работали жиголо или «сахарными мальчиками», получали за это деньги, а престарелые мужеложцы брали на работу своих любовников. Про студенток — и говорить нечего. Министры открыто делали свои любовницам карьеру в Венской опере. Стоило кому-то получить министерство — он сразу устраивал судьбу всех своих родственников, принимая их в свое министерство, а когда это запретили — стали принимать в чужие по принципу «рука руку моет». Должность главы иностранного отдела ХКШ была не «денежной», здесь не было перспективы значительных взяток и ее должен был занять кадровый разведчик — но глава иностранного отдела по должности был чрезвычайно осведомленным человеком, и имел хорошие шансы продвинуться выше и занять место самого главы ХКШ. Смерть Добеля, если вдуматься, была многим выгодна, потому что на мертвого очень легко свалить все неудачи. Это и сделали, и едва над могилой полковника Добеля отгремели револьверные залпы (на похоронах офицера такого ранга салютовали из револьверов) — как сразу несколько кланов вступили в ожесточенную борьбу за освободившееся место. Постепенно отсеивались слабейшие — но претендентов все еще было больше, чем один и борьба продолжалась, а место главы иностранного отдела ХКФ было до сих пор вакантным.
— Плохо что не решено. С чем вы прибыли?
— С посланием.
— И где же оно?
Граф фон Чернин улыбнулся, показал на свою голову.
— Здесь. Оно — здесь. Я приехал, чтобы передать послание Борису Первому, но перед этим я должен поговорить с вами. Борис Первый должен покинуть Речь Посполитую и отправиться в изгнание. Только так можно что-то спасти.
— От кого это послание? — спросил человек из темноты.
— От пана Скотницкого.
— Скотницкий мертв.
— И от меня.
— Вот как? — с иронией сказал человек из темноты.
— Именно так. Один человек из Лондона просил передать вам привет. И сказать: Ave mater dei…
— Кто этот человек?
— Монах.
Человек в темноте пошевелился.
— Это другое дело…
— Надо ехать — сказал фон Чернин — к утру мы должны выехать. Мы думаем, что русские собираются что-то предпринять. Где сейчас Калановский.
Мусницкий усмехнулся.
— Во дворце, где же. Там, где и Борис.
В голосе проскользнуло омерзение. Понятно…
— Он поможет нам уговорить Бориса?
— Еще бы… Он умирает от страха, они все там давно смазали лыжи. Калановский недавно хотел бежать один, да не убежал далеко.
— Надо уходить. Вместо, это приказ. У меня — три дипломатические машины, нас нигде не посмеют остановить. Все согласовано.
Человек в темноте помолчал.
— В этом то и трагедия Польши, экселленц.
— В чем же?
— В том, что храбрейшими из храбрых руководят гнуснейшие из гнусных[571].
