— Ну… так, вы подъехали на машине, капитан приказал мне и фельдфебелю Иващенко вас встретить, проводить до здания. Вы вышли, сказали, что помочь надо. Иващенко побежал дверь открывать, она тяжелая зараза. Вы из машины этого… раненого вытащили, которого похоронили потом. Я за машиной не следил, там же только шофер был, ваш шофер, я точно видел.
— Это он и был. Дальше.
— Потом… стрельба, вы упали, я развернулся и по машине… очередью. Потом Иващенко к вам подбежал, вы на ступенях лежали рядом с этим… Потом носилки… в посольство вас потащили. Мы думали….
— Шофер мой… Ты его насмерть?
— Так точно.
— Сразу насмерть? Говори честно.
— Ну… не сразу. Почти сразу умер, Ваше Высокопревосходительство.
— Ты что-то слышал? Ты был рядом, когда он умер?
— Так точно. Я в машину сунулся, чтобы пистолет у него забрать… змея, еще бы раз выстрелить мог. Или гранату взорвать.
— Он что-то говорил?
— … Так точно… одно и то же повторял.
— Что? Вспоминай.
— Он одно и то же твердил. Аллах акбар, Махди рахбар. А потом умер. Сразу…
За мной пришли через два часа, все эти два часа были наполнены опасным качанием люстры на потолке моего служебного кабинета да воем турбин вертолетов. Судя по всему — нам, как суверену этой страны пришлось взять на себя эвакуацию не только собственных граждан — но и граждан третьих стран, пожелавших эвакуироваться. Как я потом узнал — эвакуацию на этом этапе обеспечивали двенадцать вертолетов Сикорского, все тяжелые авианосной авиации. Из них восемь работали «на коротком плече», вывозя людей из Тегерана в аэропорт Мехрабад, чтобы там пересадить их на самолеты военно-транспортной авиации, еще два — курсировали между Тегераном и авианосной группировкой, состоящей из атомного авианосца «Николай Первый», большого десантного корабля «Сибирь»[609], среднего десантного корабля «Капитан Николай Щербаков», ракетного крейсера «Лютый» и четырех эсминцев. Последний рейс все вертолеты должны были сделать длинным, все десять, на десантное соединение, вывозя нас и морских пехотинцев, обеспечивающих эвакуацию.
Мне вдруг пришло в голову, что с нашей эвакуацией русских в обезумевшем городе не останется.
Пришла целая делегация — Павел Васильевич, посольский доктор, абсолютно чеховский персонаж, напяливший зачем-то камуфляж, но оставшийся при своем большом кожаном саквояже, майор Пескарев и еще двое морских пехотинцев с алюминиевыми раскладными носилками. У всех, даже у доктора — было оружие.
— Это кто вас так… — доктор безошибочно повернулся к Пескареву.
— Павел Васильевич… я приказал.
— Приказывать будете, как выздоровеете. Пока что я приказываю — доктор привычно приложил руку ко лбу, потом начал считать пульс.
— Долго мне так лежать?
— Если глупить не будете — через пару недель встанете. Пока с палочкой походите, через месяц и ее бросите. Чудак-человек — доктор обращался со всеми без малейшего чинопочитания — вы ведь в рубашке родились. Еще немного правее — и до конца жизни в инвалидной коляске катались бы. А выше — остались бы без легкого. Нормально, перекладывайте! Осторожнее. И никаких!
О чем говорил доктор — я понял. Многие офицеры, даже раненые, считали ниже своего достоинства покидать поле боя лежа на носилках, пытались выходить сами, опираясь на своих солдат — иногда это плохо кончалось, но вот такие были русские офицеры…
В коридоре посольства было пыльно, дымно, шумно, свет не горел. Стекла выбиты, у цоколя второго этажа — наспех сооруженная баррикада и у нее пулеметный расчет, видимо до подхода морской пехоты готовились к штурму здания. Дым — оттого что жгут документы, шифровальную аппаратуру должно быть уже уничтожили. Что будет с посольством, когда мы покинем его — не знаю…
Лестница. Снова выбитые стекла, люди с оружием, кто-то тащит в охапку документы — сжигать. Света снова нет, только везде разбросанные ХИСы[610]. Жутковатые отблески в оконных проемах — уже ночь, но в городе идет бой, что-то горит. Все напоминает картину экстренной эвакуации при проигранной войне — и только Господь знает, вернемся ли мы вновь на эту землю.
— Осторожнее. Сюда!
Вот почему сваливали деревья — из них сделали баррикаду, их стволы, сваленные внутри разрушенного, исковерканного сада — это последний рубеж обороны, на случай если противник прорвется в периметр посольства. Лежа видно плохо — но понятно, что в городе что-то горит, трассы автоматных и пулеметных очередей огненным пунктиром рассекают небо, над городом на низкой высоте с воем проносятся истребители — бомбардировщики палубной авиации. То ли разведка, то ли запугивают, то ли что-то бомбят. То ли — уже началась большая война. Прямо по ходу, освещаемый пламенем костров, стоит огромный Сикорский с закрытой аппарелью, около него — часовые в карауле, оружие наготове. Чуть в стороне несколько человек, военных и чинов из посольства разбирают папки, которые подносят им в охапку и бросают прямо на землю, разносят их по саду, бросают в костры. Гражданские есть, но их не так много, видимо — большую часть уже вывезли.
