Она позволила ему стянуть с нее рубашку и повернуть на спину, а когда он вошел в нее, обняла его и закрыла глаза. Сперва она толкала себя вверх, позволяя ему войти еще глубже. Он уткнулся лицом в ее шею, затем прикрыл губами ее ухо; звуки были жаркие, влажные и неожиданно неприятные. Он делал ей больно. Она попыталась отвернуться, вжаться в матрас, подальше от мужа. Глаза ее открылись, она следила за тенями на потолке и совсем перестала двигаться под Беном. Тот поднял лицо и усилил натиск, едва ли не наказывая ее и моля: «Давай же, детка, давай», и она, по-прежнему упорно таращась в потолок, подалась ему навстречу – без всякого удовольствия, испытывая только ужасное жжение. Спина его стала мокрой и липкой под ее руками, она вонзила в нее ногти, чтобы чувствовать лишь свои подушечки пальцев, но не его кожу, прикосновение к которой никогда раньше не вызывало у нее отвращения. Он вталкивался в нее все глубже и быстрее, мольбы становились все надрывнее, а Мэриан думала об одном: «Пусть он кончит, бога ради, пусть уже кончит. Вот прямо сейчас».
Он вскрикнул, когда это произошло, и Мэриан отвернула его лицо к своему плечу, чтобы приглушить звуки. Чуть позже она, как обычно, заверила его, что да, ей тоже было хорошо, и улыбнулась, притронулась к его лицу, когда он сказал:
– Господи, это место реально работает.
Мэриан дождалась, пока он уснет. Затем тихонько выбралась из постели и, закрывшись в ванной, приняла душ, смывая с себя остатки большого города.
Следующее утро выдалось восхитительным, безупречно ясным; с берега непрестанно дул приятный бриз. Дэвид и Бен проснулись в восемь, тетя Элизабет немного позже; все они никогда еще не спали так хорошо. И она тоже, уверила их Мэриан, хотя на самом деле сон ее был прерывистым, так что она поднялась около трех ночи и потом сидела возле окна. В какой-то момент она вышла в коридор посмотреть на закрытые двойные двери, оказавшиеся за пределами круга света от лампы возле тетушкиной комнаты и потому едва различимые. Во всем доме не слышалось ни звука, и отдаленный гул, доносящийся до нее, пока она стояла рядом с их спальней, наверняка был просто игрой воображения, порожденной безмолвием и размытой белизной в дальнем конце коридора. Просто сработала ассоциация: гостиная – гул (примерно как у Бена их квартира в Квинсе всегда ассоциировалась с запахом лимонного масла). Мэриан почему-то никак не могла перестать думать о старой леди; судя по всему, она не покидала ее сознание даже тогда, когда Бен пытался заняться любовью, – этакое осуждающее присутствие, бесформенное и всепроникающее, как воображаемый гул.
Она вернулась в спальню, закрыла дверь, чтобы не было слышно гула, и, увидев Бена, почувствовала укол вины. «Чудесно», солгала она ему недавно, хотя, если начистоту, ей было неприятно, практически невыносимо. Это относилось и к его телу, которое она, вообще-то, любила, и к самому физическому акту.
Мэриан долго смотрела на спящего мужа, а потом осторожно потрогала его – сначала грудь, затем – очень легко – волосы в нижней части живота. Она поцеловала его в плечо, теплое и сладко пахнущее, и, не в силах заснуть, опять вылезла из постели и спустилась на кухню. На востоке над верхушками деревьев разливался свет; она вышла на террасу с чашкой кофе и, машинально выдирая сорняки из щелей между каменными плитами, смотрела, как восходит солнце.
Когда спустился Бен, на плите уже варилось яйцо для миссис Аллардайс, а Мэриан наводила свой порядок на полках кладовой. Она вынесла на террасу завтрак для мужа, потом для Дэвида, потом для тети Элизабет. Ровно без пяти девять оставила их весело болтать и понесла поднос миссис Аллардайс в ее гостиную. Она раздвинула шторы, выключила лампу и взяла со столика нетронутый поднос с ужином, сопротивляясь желанию, еще более мощному, чем вчера, подойти к резной двери.
Бен с Дэвидом съездили на почту оформить абонентский ящик, а Мэриан с тетей Элизабет выпили еще по чашечке кофе на террасе. («Смерть», – нараспев произнесла тетушка, прижимая кулак к своей груди, но все равно выпила.)
– Ну как городок? – спросила Мэриан Бена, когда он вернулся.
– Шикарно. – Он поставил на стол пакет с блоком сигарет и двумя квартами[22] молока. Хватит до конца недели. – Мы черт знает где, может, даже у черта на рогах.
– Мне нравится, – сказала Мэриан.
Они установили распорядок: раз в неделю забирать почту, покупать молоко и что там еще у них закончится. Телевизор заменит ежедневную «Таймс». По воскресеньям, если у Бена достанет амбиций, он может кататься в Саутолд.
– Они дружелюбные? – поинтересовалась Мэриан.
– Местные?
Она кивнула, убирая молоко, и Бен сказал:
– Да не особо.
– Ты сказал им, кто мы такие?
– Нет. А надо было?
– Хорошие отношения с местными. Никогда не помешает.
– В другой раз. – Он снимал шкурку с банана. – А кто мы, кстати, такие?
– Мы Рольфы, – заявила она торжественно, раскинув руки и затем сомкнув их вокруг Бена. – Из усадьбы Край земли… или Заветное желание… ну или откуда-нибудь в этом роде. Придумай что-нибудь остроумное и грандиозное.
