Она подождала, затем придвинулась поближе к двери и позвала:
– Миссис Аллардайс? – Постучала снова и помахала рукой, чтобы ослабить боль в костяшках. – У вас все хорошо, миссис Аллардайс? – крикнула она еще громче. – Это Мэриан Рольф. – Предполагая, что старой даме сообщили о них, она все же добавила: – Мы сняли ваш дом на лето. – (Только знакомый гул в ответ. Точно ли это кондиционер? Надо проверить снаружи западное окно спальни.) – Если вам что-нибудь нужно… – продолжила Мэриан и умолкла.
Старушка, вероятно, спит; покажется на глаза, когда будет готова, хотя мисс Аллардайс упоминала, что предыдущие жильцы так ее ни разу и не увидели. Да Мэриан, пожалуй, и сама предпочла бы такой вариант.
Она в последний раз долгим взглядом посмотрела на дверь и пошла прочь, остановившись лишь для того, чтобы взять поднос, на котором были фарфоровая споудовская[19] тарелка, кодлер[20] с яйцом (наполовину съеденным), нетронутый тост и серебряная ложечка; салфетку, льняную с кружевной оборкой, даже не развернули.
Мисс Аллардайс предупредила ее: старушка ест мало, иногда вообще ничего, выживая, как утверждала ее дочь, благодаря собственной воле и, очевидно, тому, что припасено у нее в комнате. Мэриан вспомнила, что ее бабушка делала то же самое: из нижнего ящика ее комода все время приходилось выгребать конфетные обертки, черствое печенье и засохшие сосисочные шкурки. («Решительно не то же самое», – возразила мисс Аллардайс, когда Мэриан упомянула об этом.) В любом случае, ела старушка или нет, серебряный поднос следовало приносить наверх трижды в день: на завтрак яйцо, на обед суп, на ужин один кусок курицы и что-то из зеленых овощей. В девять, двенадцать и шесть.
Мэриан взяла поднос, прислушиваясь, не объявятся ли за дверью спальни какие-нибудь звуки или движения, и поглядывая на расплывчатые лица, взиравшие на нее со стола.
Неужели в этой комнате всегда все заперто? Уж наверно, можно впустить сюда немного больше света и каплю воздуха; потом надо будет снова закрыть окна и задернуть тяжелые шторы, если миссис Аллардайс так больше нравится. Мэриан вернула поднос на столик, подошла к окну, раздвинула бархатные полотнища, отяжелевшие от пыли. Само окно закрывали плотные занавески, превращавшие солнечный свет в мутновато-белое пятно. На стенах засверкал узорчатый золотистый шелк. Она подошла ко второму окну и тоже раздвинула шторы, так что пыль взвилась в полосе света, упавшего на серебряные рамки на столе и заигравшего на стенах и потолке.
Мэриан стояла рядом со столом. Она прошлась глазами по фотографиям: как и внизу, в нише, здесь чередовались сепия, цветные и монохромные изображения. На каждом снимке – один человек, иногда в полный рост, иногда только лицо; казалось, тут найдется всякий возраст, всякий стиль одежды, с начала века, а то и раньше, и до сегодняшнего дня. Мэриан наклонилась поближе, завороженная этой выставкой, этим невероятным разнообразием лиц и изяществом рамок, ни одна из которых не походила на другую. На одном цветном фото – красивая молодая женщина; рядом невидящим взором смотрела в камеру дама постарше в платье тридцатых годов, потом мужчина, ровесник Бена, со странным, почти каменным выражением лица, младенец с закрытыми глазами, дети постарше… и – удивительным образом – все неулыбчивые. Когда она оглядела весь стол, то поняла, что улыбки нет ни на одном лице, ни на едином. Выражения лиц у всех были одинаковые и жутковато пустые. Одно лицо, принадлежавшее некоему старику, смотрело на нее с нескрываемым ужасом. И вот этот мальчик тоже. И ребенок на краю стола. И женщина в старомодном берете, к миниатюрному портрету которой Мэриан протянула руку. Стоило ей коснуться рамки, как фотография упала вперед с негромким металлическим стуком, так что Мэриан ахнула и судорожно повернулась к резной двери. Дверь оставалась закрытой, и оттуда доносился все тот же навязчивый гул. Мэриан заметила, что пальцы у нее дрожат. Она медленно протянула их к фотографии, замерла, а потом быстро подняла ее и отдернула руку, словно прикоснулась к чему-то причиняющему боль или отвратительному.
Тихая фраза мисс Аллардайс всплыла в мозгу Мэриан: «Воспоминания всей жизни». Это не помогло ни смягчить, ни объяснить выражения лиц, застывших на столе, ни сделать их менее пугающими.
Бен, с чемоданами в обеих руках, стоял на верхней площадке у лестницы, лицом к коридору, и звал:
– Мэриан!
Куда она подевалась, черт побери? Сзади него зажужжал подъемник, везя вверх тетю Элизабет и Дэвида, примостившегося у нее на коленях. Оба ехали спиной к Бену. Бен буркнул себе под нос: «Да господи!», опустил чемоданы, сделал несколько шагов по коридору – и тут увидел в дальнем конце жену. Закрыв за собой двойные двери, она спускалась по ступенькам.
– Где ты была? – заорал он, и Мэриан, в пятидесяти футах от него, ответила громким «тсссс!».
Подъемник остановился за спиной Бена, и Дэвид закричал:
– Еще! Еще!
– Мы уже дважды ездили наверх, – ответила тетя Элизабет. – У меня голова кружится.
