Он мог проследить, и довольно уверенно, происхождение этого кошмара. Как-то в детстве он видел черный лимузин с заведенным и работающим вхолостую мотором возле своего дома, под дождем. В какой-то квартире по соседству кто-то умер (это была первая смерть, о которой он слышал), и лимузин приехал за семьей покойного. Звук застрял у него в мозгу, и образ тоже – сплошь черный и серый. Если сейчас спросить Бена, что такое смерть, ему придется ответить, что это черный лимузин с двигателем на холостом ходу и шофер, ожидающий за тонированным стеклом.
В тех двух случаях, когда ему делали общую анестезию, именно этот образ, появлявшийся в последние мгновения, провожал его в забытье.
Сегодня он повторился, по крайней мере самое его начало: пульсация, словно первая, выбивающая из колеи волна тошноты. Она прекратилась, когда он открыл глаза, – во всяком случае, прекратился звук; пульсацию сменила острая боль между глаз, где-то внутри головы. Он тихо вылез из постели и немного побродил по комнате, а потом спустился вниз на террасу, кидая взгляды в сторону бассейна, невидимого за темным откосом лужайки.
Когда его нашла Мэриан, он сидел в гостиной, сразу за границей небольшого круга света от лампы. На Мэриан был зеленый шелковый халат поверх ночной сорочки.
– Сколько ты тут уже сидишь? – спросила она его от двери, и тон ее был мягким и сочувственным.
– Не знаю, – ответил Бен. Он возился с сигаретой – заострял ее тлевший кончик в расписанной розами фарфоровой мисочке, служившей ему пепельницей.
– Уже третий час.
– Да что ты.
Она явно нарушала его уединение, но все равно подошла поближе, шурша шелком.
– Ты вообще спал?
Он пожал плечами:
– Немного.
– Хочешь вернуться и попробовать уснуть?
– Может, попозже.
Она постояла минуту возле него: верхняя губа рассечена и опухла, так что ему трудно втягивать дым.
– Тебе обязательно курить?
– А что? – ответил он, не поднимая глаз. – Вредно для комнаты?
Мэриан улыбнулась, пропустив реплику мимо ушей, опустилась перед креслом на корточки и положила руку на мужнино голое колено, торчащее из-под махрового халата. Через дверь на террасу в гостиную влетел свежий бриз, пахнущий дождем. Мэриан сжала колено Бена и успокаивающе провела рукой по его ноге.
– Знаешь, переживания делу не помогут.
Он выдержал паузу и угрюмо спросил:
– А что поможет?
– Слушай, – начала она, и для пущей убедительности ее ладонь крепче сжала его ногу, – можно я повторюсь? Рано или поздно это должно было выйти из-под контроля. Я же видела, как вы двое дурачитесь. Ты слишком далеко заходишь. Сколько раз я говорила тебе об этом?
– Это было не то же самое, – возразил Бен, и стало ясно, что за день он произносил эти слова уже не раз.
– Бен, да все то же. Ваше озорство вышло из берегов.
– Озорство? Хм…
– Именно это слово.
– Да господитыбожемой, тебя там даже не было. – Он грубо потушил сигарету, порвав ее, и Мэриан постаралась не обращать внимания на фарфоровую мисочку с розочками или на хлопья пепла на поверхности стола (лакированный клен).
– Нет, – признала она виновато. – Меня там не было.
– Я не могу выкинуть это из головы, – сказал Бен. – Господи, я только об этом и думаю.
– Здесь и проблема, – откликнулась Мэриан.
Он подался вперед и взял ее за запястье:
– Клянусь, Мэриан, я не понимаю, что там со мной произошло. Может, я отключился, или свихнулся, или еще что-то. Не знаю – но я не мог себя контролировать, не понимал, что делаю. Нет, черт побери, хуже: на самом деле я знал и не мог остановиться. Это и есть самое пугающее. Почему? Зачем мне вредить собственному сыну?
– Я уже говорила, Бен, это просто смешно.
– Нет, не смешно, – настаивал он, – это правда. Я хотел ему навредить. Дейви. Господи! Что, если я…
– Бен, послушай! – оборвала Мэриан мужа. – С Дэвидом все в порядке. – Она говорила внятно и неспешно, словно их разделяла больничная койка. – С ним все хорошо.
– Как с ним может быть все хорошо после того, что я пытался с ним сделать?
– Милый, ты все это выдумал.
– Я не выдумываю. – Он резко отнял свою руку, поднес ее ко рту и потер верхнюю губу все с тем же болезненно устремленным внутрь, отстраненным взглядом, который она наблюдала у него целый день. Бриз дул теперь постоянно, приподнимая и шевеля тяжелые шторы поблекшего синего цвета, которые она со временем намеревалась поменять или хотя бы попытаться залатать. Бен долго молчал; Мэриан молчала тоже, прислушиваясь к ветру и металлическому позвякиванию цепочки-выключателя о лампу. Наконец Бен спросил очень тихо: – Что тебе рассказала тетя Элизабет?
Мэриан пожала плечами:
– Ничего сверх того, что ты слышал сам. Что иногда ты хуже ребенка и не знаешь, где надо остановиться. – Она улыбнулась. – Аминь.
