Сожженные приношения полностью

Нож вошел в мясо, и через мгновение все, что осталось у нее в сознании, – это знакомый гул и окружающий ее со всех сторон невероятный аромат роз.

Звуки все более настойчиво проникали в его сон: хриплый судорожный вдох и мучительный выдох, сиплый и обреченный. Бен открыл глаза.

Она лежала на постели в том же положении, но ее кожа, сморщившаяся и тонкая, словно бумага, приобрела смертную бледность. Вместо глаз – два темных провала, а плоть на переносице растянулась до прозрачности. Тетушка немыслимо состарилась, практически мумифицировалась, и чем дольше Бен смотрел на нее, тем она казалась дряхлее; челюсть отвисла, губы втянулись внутрь.

Он все еще спит, это точно. Или у него галлюцинации. Бен опять закрыл глаза и постарался выкинуть образ из головы. Его окружили звуки.

Головная боль усилилась, и в привычной пульсации было теперь даже что-то утешительное. Этой-то боли он доверял, в отличие от того, что будто бы видел; вдобавок боль свидетельствовала, что, каким бы реальным все ни казалось (включая бампер, упершийся ему в бедро), это тем не менее галлюцинации. И если подождать достаточно долго (считать!) и попытаться не паниковать, то можно волевым усилием прервать эту галлюцинацию – трансформация, которую он навоображал, испарится, и он увидит, что в реальности совершенно никаких перемен с тетей Элизабет не произошло. Все они иллюзорны, спроецированы болью.

Бен закрыл глаза и принялся считать.

Мэриан положила серебряные приборы на пустую тарелку, а салфетку на поднос. Она отодвинула в сторону столик и откинулась на спинку кресла, крепко сжав руками подлокотники.

Аромат в комнате стал еще сильнее и окутывал ее волнами – гардения вперемешку с розами, пионы, и жимолость, и что-то вроде сирени, и другие нотки, которые она не распознавала. Она подняла голову и оглядела гостиную, пытаясь определить источник запаха. Запах заполнял не только комнату, он был и вне ее – это точно. Мэриан встала с кресла и направилась к двери, открыла ее и пошла по коридору. Здесь царил тот же аромат, и на верхней площадке лестницы, и по всему дому, наплывая откуда-то и захватывая комнаты одну за другой. Она пересекла холл и вошла в большую нижнюю гостиную.

Услышав приближающийся звук автомобиля, Бен открыл глаза, и – реальность то была или нет – ничего не изменилось. Он отвернулся от тети Элизабет в сторону окон. Стемнело. Сколько он проспал в этом кресле, как давно Мэриан сообщила ему о докторе? Машина затормозила возле парадной лестницы, слева от окон, и только он собрался встать и выглянуть на улицу, как по звуку двигателя догадался, что никакой это не врач. Он застыл в своем кресле, прислушиваясь к холостому ходу мотора перед домом. Тетя Элизабет все отчаяннее боролась за воздух. Ему показалось, она даже пошевелилась – едва приметно. Боль колотилась в нем и затем породила новый звук, какого он раньше не слышал. Звук исходил откуда-то изнутри дома и сначала был глуше, чем пульсирующее гудение двигателя. Бен попытался опознать его. Он доносился от подножия лестницы: что-то тащили по деревянному полу. А потом перешел на саму лестницу – и двинулся вверх по ступеням. Тащат, потом тяжелый стук. И снова. Тащат, стучат, тащат, стучат… звук все быстрее и ближе. Он снова заметил шевеление в постели: правая рука тети Элизабет тряслась, ее голова слегка сдвинулась, словно она слышала тот же шум. Стоны стали непрерывными и более глубокими – бессильные, животные причитания, связанные, должно быть, с пребыванием на самом краю смерти.

Руки Бена сжимали подлокотники с такой силой, что побелели. Он подался вперед и увидел, что умирающая извернулась и теперь лежит на спине. Звук приближался к верхней площадке. Тащат. Стучат. Он сидел словно парализованный, глядя, как от этого звука, а потом от металлического бряканья в конце коридора открылись глаза тети Элизабет. Что-то очень быстро везли на колесиках к ее спальне. Внезапно тетя Элизабет – с распухшим, просунутым между губ языком – села в кровати и повернула голову к двери.

Это сон, он ничего этого не видит, он не слышит этих звуков. Ни удушливых хрипов, ни приглушенной возни прямо за дверью, ни мощного удара, от которого эта самая дверь с лету распахнулась. Он не сдастся, он не будет смотреть даже тогда, когда это подкатят к самой кровати, когда шофер резко откинет полированную крышку и двинется к тете Элизабет, безжизненно уставившейся на белую атласную обивку. Он не будет смотреть.

Оранжерея. Мэриан через гостиную направилась к нише и стеклянной двери напротив стены с затененными фотографиями, на ходу зажигая лампы. Аромат усиливался. Она взялась за ручку и вдохнула его, задержавшись и пытаясь рассмотреть, что там, в темноте. От предвкушения вспотела ладонь на дверной ручке. Мэриан медленно повернула ее и открыла дверь. Тепло и сладость буквально окатили ее, так что она даже не сразу смогла нашарить ряд выключателей у входа, чтобы наконец позволить всему этому великолепию обрушиться на нее.