Она пригубила коктейль, глядя на него поверх хрустальной кромки. Видимо, сама мысль о том, что Бен может уйти от нее… или даже мысль о его временном отъезде из дома… изначально казалась ей невероятной, поскольку его все-таки прозвучавший ответ на вопрос – спокойное признание – не вызвал у нее ни удивления, ни облегчения:
– Я ничего не собираюсь менять, Мэриан.
Мэриан медленно прошлась вдоль балюстрады. Зеленая изгородь по периметру террасы разрослась гуще, и зацветали пионы и еще целая куча рододендронов. Она задержалась над розовым кустом, усыпанным бутонами лососевого оттенка. Через день-другой бутоны раскроются, как и у желтых роз по соседству и, конечно, у красных всех тонов. Их аромат наполнит верхнюю гостиную.
Она устремила взгляд вдаль, поверх кустарников.
– Ты не находишь этот час особенно прекрасным? – спросила она Бена, молча стоявшего позади. – Цвета становятся такими насыщенными. – Она развернулась и направилась к нему, и что-то властное было в легкости и грации ее движений. – Однако город, возвращение в реальность – все это становится ближе, надвигается. – Она встала рядом с мужем. – Так что, пожалуйста… потерпи меня, а? Позволь мне… насладиться всем этим еще немного.
– Я уже говорил тебе, Мэриан, – ответил Бен, – что вовсе не намерен портить твое лето.
– Вот бы еще ты сказал это не так сварливо. – Она провела пальцем по его груди, обвела его подбородок и губы. – Нет никакого моего лета. Оно наше. – Мэриан улыбнулась – чуть угрюмо. – «Как я провел наши летние каникулы»: сколько слов должно быть в сочинении, мистер Рольф? – И правда, отметила она, ни единого седого волоса; если не считать тонких линий на лбу и этих складок между бровями – совершенно гладкое волевое лицо; неудивительно, что ученицы влюбляются. Она задержала взгляд, заново изучая мужнины черты. – А знаешь, я тебя люблю, – сказала она.
– И я тебя люблю, Мэриан, – просто ответил он.
– Несмотря на…
– …все. Это просто данность моей жизни: я люблю тебя.
Эти слова и мягкая беспомощность, которую Мэриан видела в его глазах, заставили ее замолчать. Она чувствовала, как в ней нарастает мешанина противоречивых эмоций, и расстраивалась, что не может внятно расслышать ни один из этих многочисленных голосов. От всего этого и от физической близости Бена на глаза навернулись слезы. И если бы она подчинилась этому внутреннему порыву в тот самый момент, когда он искрой вспыхнул у нее в сознании, если бы он продлился на долю секунды дольше, то она сказала бы мужу: «Если любишь,
Однако порыв прошел, а в голове появился образ верхней гостиной, заставленной розовыми букетами, ожил привычный гул, вспомнилось, как искусная резьба двери преображается при разном освещении. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и, почувствовав себя не такой уязвимой и чувствительной, виновато рассмеялась и сказала совсем другое:
– Так как насчет икры?
Бен оставил Мэриан накладывать икру на тонкие кусочки тостов и вернулся к комнате тети Элизабет. Чуть приоткрыв дверь без стука, он позвал:
– Тетя Элизабет?
Ответа не было. Он открыл дверь пошире и увидел ее лежащей в постели на боку.
– Эй, – произнес Бен. – Ты меня надула. – Она продолжала лежать абсолютно неподвижно. Он с опаской вошел в комнату, не отрывая глаз от ее спины. Может, не расслышала? – Мы же назначили свидание… – начал было он и осекся, остановившись у кровати. Он никак не мог решиться: тетушка лежала очень тихо и, насколько Бен мог судить по ее ногам и правой руке, была очень бледна. Потом он все же наклонился и тронул ее за плечо.
Тетя Элизабет застонала, каким-то утробным горловым стоном, но даже этот звук принес ему облегчение. Бен вновь прикоснулся к ней и шепотом произнес ее имя. На этот раз в стоне прозвучало еще больше муки. Он не видел ее лица, оно вжалось в подушку; тетушка начала делать короткие судорожные вдохи, а когда Бен спешно перешел к другой стороне постели, то увидел, что левая рука старушки жутким образом скрючена под телом. Рот тети Элизабет был открыт, верхняя губа криво зацепилась за подушку и – для пущего гротеска – зубной протез съехал с верхней челюсти и повис во рту.
Бен упал на колени рядом с кроватью и ласково отвел волосы с лица тетушки.
– Тетя Элизабет…
Дыхание ее участилось, стало еще более болезненным. Лицо оказалось холодным и каким-то синеватым. Он отнял свою руку. Надо бы повернуть ее на спину, сдвинуть с этой ее подогнутой руки или хотя бы как-то скрыть все это жалкое унижение, вид которого – ужасно глупо! – его нервировал. Он легко прикоснулся к ее макушке, чтобы отследить, где ей больно, потом к ногам, к стопам… стоны сделались сильнее рядом с рукой, скрюченной под туловищем.
Его вдруг пронзило осознание: она умрет. И если он попытается перевернуть ее или вообще как-то пошевелить, то, вероятно, она скончается прямо у него на руках. Тетушка умрет.
Бен, опираясь грудью о край кровати, склонился над ней так, что почти касался губами ее уха. Тетя Элизабет задрожала, и ее вскрик заставил его в испуге отпрянуть.
