Длинные полки и столы наполнились и заструились пестротой – ряды и ряды пышных растений, бесконечно разнообразных, густых, ярко-зеленых. Что было жухлым и чахлым, теперь рвалось из керамических горшков и с латунных поддонов, усеянное бутонами. Там были орхидеи, огромные вздымающиеся сплетения орхидей, и гигантские экзотические цветы, и папоротники, распускающие кружевные вайи, и листья самых причудливых очертаний, и лепестки самых немыслимых насыщенных оттенков. Насколько Мэриан могла судить, повсюду – до самого стеклянного потолка и вплоть до противоположного конца – в оранжерее царила жизнь, чудотворная новая жизнь, где все было неестественно большим и ярким.
Мэриан медленно шла по узким проходам, придерживая полы платья. Наполнялась этим дивом. Если какая-то смутная тревога, сперва почти незаметная, и пробралась ей в душу – что ж, это вполне естественно перед лицом столь поразительной тайны. Мэриан остановилась потрогать узор на листе, вдохнуть аромат, склонилась словно бы в знак почтения перед совершенством цветов, перед жизнью, которой одаривал ее дом.
Все было живое, все вокруг нее было живое, и как еще оно могло ожить, если не через нее, если не благодаря ей? И разве не этим объясняется смутная тревога Мэриан? Тревога из-за растущего осознания ее власти в доме, из-за неохватности тайны, окутавшей ее жизнь, из-за того, что все это невозможно было представить за пределами верхней гостиной?
Впрочем, тревогу подпитывало и что-то более близкое и навязчивое – какие-то испарения в другом месте дома, наполняющие оранжерею тошнотворной перезрелой сладостью.
Мэриан вдруг замерла: она оказалась в точности на том месте, где еще утром стояла тетя Элизабет.
Мэриан произнесла ее имя вслух:
– Тетя Элизабет, – и тут же почувствовала, как что-то сжалось у нее внутри.
Сладость стала невыносимой. Мэриан продралась сквозь заросли, щелкнула выключателями и закрыла за собой дверь. Ее взгляд сперва устремился к противоположному концу большой гостиной, потом – к верхней ступеньке лестницы… Мэриан толкнула дверь в комнату тети Элизабет и застыла на пороге.
Голова тети Элизабет запрокинулась на подушке, рот был кособоко раззявлен, невидящие глаза таращились в спинку кровати. Бен сидел в кресле рядом с покойной, согнувшись пополам и держась обеими руками за живот.
Мэриан подошла к кровати и долго разглядывала тетю Элизабет, прежде чем тронуть Бена за плечо. Тот медленно поднял голову.
– О боже, – прошептала Мэриан, – о боже.
Бен тупо и молча смотрел на нее, смотрел, как она поднесла ладонь ко рту и отвернулась от кровати.
Чуть погодя задребезжал телефон. Звонил доктор, который сказал Мэриан:
– Будь я проклят, если Шор-роуд, семнадцать, вообще возможно найти, как бы долго я тут ни жил! Где вы, черт возьми, находитесь?
К тому времени, как Мэриан возвратилась в комнату, Бен уже накрыл тело тети Элизабет покрывалом. Мэриан пересказала ему разговор с врачом, и Бен безучастно ответил:
– Теперь это не важно.
Он отошел от кровати – с пустым лицом, не оправившись еще от шока, и встал спиной к ней, глядя в окно. Мэриан приблизилась к мужу.
– Мне так жаль, милый, – тихо произнесла Мэриан и попыталась обнять его, но он отстранился и направился к столу, на котором были аккуратно разложены вещи тети Элизабет. Туалетные принадлежности, огромные солнцезащитные очки, несколько книг в бумажных обложках, обшитый кружевами носовой платок. Ящик с красками стоял у стены, рядом с двумя картинами, соломенная шляпа лежала на стуле.
Мэриан наблюдала за молчаливыми передвижениями Бена; он то и дело бросал короткий взгляд на прикрытую покрывалом фигуру.
– Мы не можем ничего сделать, пока он не приехал, – сказала Мэриан. – Кому ты хочешь позвонить?
– Я разберусь, – откликнулся он, и его слова походили на небрежный взмах рукой, отправляющий ее восвояси.
Бен прекратил бродить туда-сюда и облокотился о большой шкаф с готическими навершиями. Стоя лицом к стене, он одной рукой массировал затылок. Очевидно, ее присутствие воспринималось как непрошеное вторжение – вроде вторжения его самого в верхнюю гостиную.
– Нам придется сказать Дэвиду, – проговорила Мэриан.
Бен опустил руку и кинул взгляд на жену:
– Где он?
– Внизу.
Бен на миг задумался.
– Я сам, – решил он и, не успела Мэриан ответить, вышел из комнаты.
Каким бы оглушенным и оцепеневшим от усталости Бен ни казался, за дела он взялся энергично и решительно: доктор, звонок в похоронное бюро… но главным было, конечно, наивное и невыразимое горе Дэвида, нашедшее выход в слезах лишь позже, когда в швейную комнату пришла Мэриан.
Бен все это время избегал жены, причем настолько явно, что она и не пыталась навязываться ему, догадываясь, что причина этого отчуждения – не только потрясение и скорбь. Мысль транслировалась вполне ясная, хоть на этот раз и не высказывалась вслух: именно дом – несмотря на заключение доктора, несмотря на все разумные доводы – нес ответственность за смерть тети Элизабет, и она, Мэриан, действовала как сообщница дома. Бен верил в это. Мэриан даже не сомневалась, что он и впрямь в это верит.
