Всякий раз, оказываясь в верхней гостиной (а она то и дело там оказывалась), Мэриан медленно обводила глазами множество лиц на столе, пока не запомнила форму и положение каждого портрета в серебряной рамке. Благодарение небу, на столе ничего не менялось – ни в день визита Уокера, ни на следующий день, ни через два дня. А случись перемена, появись там вдруг новые одна-две рамки, что бы она сделала? Схватила бы в охапку Бена и Дэвида, как попытался тогда схватить сына сам Бен, и тайно похитила их у дома? Или приняла бы все, как сказал Уокер? Подчинилась бы непостижимой воле дома и приняла, с решимостью, которой самостоятельно ей никак не набраться?
Несмотря на все заверения Уокера, несмотря на всю пылкость ее мольбы у резной двери, пока ничего из нее не выжглось: чувства, привязывающие ее к семье, оставались такими же сильными, как и ее желание стать частью тайны дома. Эти чувства несколько раз приводили ее по ночам в комнату Дэвида, где она часами сидела и смотрела на спящего сына, словно защищая его. Эти же чувства заставляли ее с надеждой цепляться за любые проблески сознания, которые, как ей казалось, она улавливала на ничего не выражавшем лице Бена, высматривать малейшее движение, пусть иллюзорное, которое могло бы означать, что постепенно уходит шок, парализовавший его, заперший его внутри его самого и сделавший недосягаемым.
А пока она наблюдала, пока ежечасно менялись местами приоритеты и окончательный выбор казался все таким же немыслимым, дом продолжал расцветать: сверкали черепица, кровельные доски и каменные плиты на террасе, сами собой затянулись трещины на балюстраде, посвежели краски ковров, занавесей и тканей, дерево и камень засияли обновленной роскошью. И никаких происшествий, ничего, что могло бы встревожить ее.
Разве что Бен, если уж вообще о нем думать. И реакция Дэвида на Бена – на это молчаливое, уставившееся в пустоту существо в спальне напротив его комнаты или на террасе, а однажды даже и под зонтиком возле бассейна, где Мэриан усадила мужа и пристально наблюдала, не произойдет ли хоть какая-то перемена в его лице. Перемены не произошло даже там.
Это испытание, убедила себя Мэриан, вроде библейского искушения в пустыне: пожелала бы она в итоге отказаться от всего – ради дома, ради миссис Аллардайс, ради той силы или той непонятной закономерности, что стоит за ними и что она ощущает в самой глубине своего естества? Непрерывное одобрение со стороны дома свидетельствовало, что да, пожелала бы. Но слава богу, вовсе не обязательно доводить это испытание до финальной стадии.
Дни шли за днями, и она все реже проверяла фотографии и постепенно перестала приходить ночью в комнату Дэвида и спать рядом с Беном в их спальне. Ночи она снова проводила в кресле с подлокотниками в верхней гостиной, да и порядочную часть дней – тоже.
За эту неделю ее волосы полностью поседели.
Мэриан опять перевела Бена через лужайку и усадила под выцветшим пляжным зонтиком рядом с бассейном. Какое-то время она всматривалась в мужа, а потом, когда так ничего и не произошло, понаблюдала за Дэвидом – как он плещется на мелкоте, совершенно выкинув из головы историю двухнедельной давности. Тень от зонтика постепенно сдвинулась с лица Бена, и Мэриан отошла от края бассейна, чтобы укрыть мужа от яростного полуденного солнца. Губы у него пересохли, на лбу и над верхней губой выступили капельки пота, и она вытерла их влажным полотенцем. Затем, велев Дэвиду вылезать из воды и оставаться в теньке, пока она не вернется с обедом, Мэриан отправилась в дом.
Дэвид вытерся и устроился на бетонном полу у ног Бена, в тени от зонтика. Он смотрел на отца, ничего не говоря и даже не пытаясь больше достучаться до него. Разве что время от времени тайком прикасался к нему – к ступне или к руке, безжизненно лежащей на коленях. Это тоже не работало, и, значит, теперь его папа всегда будет вот так пялиться сквозь него, Дэвида, словно его и вовсе не существует, как бы близко он ни был. Даже если, как он сделал сейчас, встать перед отцом, опереться руками на подлокотники шезлонга и неотрывно смотреть прямо ему в глаза.
Дэвид пытался придумать, что бы такое сказать, но рядом с бассейном ему пришло в голову только одно: что бы там отец ни думал раньше насчет него, он, Дэвид, действительно умеет плавать, без круга и вообще без всего. И если он, папа, хочет, то Дэвид готов доказать это, и то-то выйдет славный сюрприз, который наверняка поможет излечить папу от болезни.
Все это Дэвид провозгласил вслух для Бена, но никакой реакции не последовало, несмотря на повторяющийся вопрос:
– Ты хочешь посмотреть? Так хочешь или нет? – В интонации Дэвида, помимо разочарования, появились нотки злости. Он потряс Бена за плечо. – Давай же! Хочешь?
Ну и ладно, хочет или нет, а Дэвид покажет ему, сделает это на глазах у отца, пока тот пялится на бассейн.
