Он понял, что произошло в модуле — отчетливо понял, так, словно Аллах шепнул ему на ухо. Он не удивился — король был жалок и труслив, а поэтому жесток. Он никогда и никого не помиловал, он приказывал казнить — вешать, отрубать головы, расстреливать, забивать женщин камнями — именно потому, что хотел скрыть лик слабости за маской жестокости. Он убивал — чтобы не быть убитым самому. И точно так же он пресмыкался перед британцами, ведя себя не как король Афганистана — а как полковник британской армии, звание, которое ему было брошено, словно медная монета — сидящему у мечети нищему.
Потом они вышли — и он в последний раз сделал сердцем ду'а, о ниспослании прощения ему и удачи братьям в деле джихада. Воины джихада обязаны совершать намаз — но он не был воином джихада, более того он был хашишином, а хашишины[34], те, кто идет на смерть во имя солнцеликого Аллаха, имеют право совершать намаз в любое время или не совершать его вовсе. Он не рискнул — он заступил на дежурство во дворце, а во дворце даже стены имеют уши. Когда он предстанет перед Аллахом — Аллах простит его за это, ведь Аллах — прощающий, кроткий.
Они о чем — то говорили, король и неверный — а он выжидал, хотя нервы были на пределе. Его черед настал, когда король и генерал пожали друг другу руки — и застыли в лицемерной позе, дабы хроникер успел их запечатлеть. И вот тогда-то полковник выхватил из кобуры свой Веблей-1911 и выстрелил. Первый раз он выстрелил в короля, пистолет давал очень жесткую отдачу из-за крупного калибра, а он целил в голову, потому что не знал — надел король в этот раз бронежилет, или нет. С ликованием в душе увидев, как разлетается от удара пули голова короля — со стороны это походило на то, как будто у короля возник нежно-розовый нимб над головой — он чуть довернул корпус, чтобы стрелять в генерала. Генерал понял, что к чему, неверный был опытен и опасен — но его правая, рабочая рука была блокирована, он изогнулся немыслимым образом, пытаясь левой рукой вырвать пистолет из кобуры на правом боку. Он выстрелил еще один раз, на сей раз целясь ниже — и насладился зрелищем того, как крупнокалиберная пуля вошла рыжему бородачу в шею и во все стороны брызнула ярко-алая кровь, а сам генерал британской армии МакМиллан начал падать. Он падал медленно, завораживающе медленно — так падает срубленный лесорубами столетний дуб.
Вот и все.
Он сделал свою работу, он выполнил свое предназначение в жизни. От его руки пало бессчетно праведников и лишь двое грешников — но таких, что это окупит все и позволит ему взглянуть в глаза Солнцеликого, Всепрощающего, когда он совсем скоро предстанет перед ним. Он выполнил свой долг перед Аллахом и перед своим народом, он освободил их от диктатора и тирана, он принес очистительную жертву — а дальше все в руках Аллаха. Ему теперь остается лишь безропотно принять шахаду.
Остальное доделают другие.
Он не пытался бежать — он просто опустил пистолет и замер на одном месте. Британцы опомнились первыми — сразу две пули врезались ему в грудь, бронежилет задержал их — но сила удара сломала ему два ребра, и полковник задохнулся от боли. Ну же, скорее!
Нет, кое-что он еще не сделал…
— Аллах Акбар! — громко крикнул полковник и с именем Аллаха на устах вознесся на небеса — третья пуля попала точно в голову…
В тот же день в столице Афганистана Кабуле взбунтовались части королевской полиции, вместо того чтобы усмирять массовые волнения — они сами вышли на улицы с оружием, начли нападать на британцев и британские учреждения, поджигать их. К вечеру по всему городу уже шли уличные бои.
Отгуляли еще вчера, сегодня пришло время провожать. Состав на станцию обещали подать ровно в девять ноль-ноль, но еще в семь, к станционному зданию, новому совсем, казаками и выстроенному стали подтягиваться казаки. Мобилизуемые выделялись серо-зеленым, пятнистым камуфляжем, рюкзаками и оружием, казачки надели нарядные, выходные платья, тот тут, то там — черные с красным парадные мундиры — отцы, а у кого и деды. Собрались на станционной платформе, кто-то магнитофон включил с песнями казачьими, кто-то уже и в рев, хоть силой отдирай, кто-то — с друзьяками стоит, о своем гутарит, в сторонке и старики — у них свой разговор. Шум, плач, многоустый, встревоженный разговор.
— Ты пирожки то съешь, которые сверху, они с картошкой! А сладкие можешь и потом съесть, они не испортятся….
— Да понял, я, понял…
— И с рыбой тоже съешь!
— Ну, вот что… Наказываю наперед, если узнаю что хвост набок — запорю как вернусь.
— На себя посмотри! Кобелина! Смотри, если пропишут, что ты там с какой… паненкой спутался… вернешься в пустой дом!
— Да ладно тебе…
