Я понял, что лучше уже никогда не станет, что прогресс общества, которым многие так вдохновляются, то пустышка, на самом деле он не улучшает ничью жизнь, а только усиливает нашу зависимость от разных методов влияния друг на друга. И тогда я понял: нет никакой разницы в том, какую роль я во всем этом вообще играю. Можно быть хоть правителем мира, хоть бездомным – ничего не поменяется.
После этого я и решил отказаться от всех обязательств. От обязательств быть чьим‑то другом, родственником, возлюбленным, коллегой. От обязательств иметь какое‑то отношение к ряду материальных ценностей. Посещала ли меня тогда мысль, что я, может, совершаю некоторого рода самоубийство? Да мне было уже все равно. Я допускал какой угодно исход для себя, и особенно не расценивал, какова вероятность, что в результате моего решения я в самом скором времени погибну. Так случилось, что я повстречал людей, с которыми пошел на очень своеобразный договор и которые предоставили мне затем эту комнату. В момент встречи с ними мой ум уже подошел к порогу ярких озарений и, что важнее, был полностью расположен довести дары этих озарений до вида завершенного в себе знания, частью которого я поделился с тобой сегодня и которое запрещает мне называть вас строителями лучшей реальности для человечества.
М.: Очень интересно. В нашу эпоху вряд ли что‑то подобное с кем‑нибудь случится. И что, твои взгляды никак не останутся в нашем мире, когда ты уйдешь? Да, к ним не стоило бы приобщать большинство, но как ориентиры на будущее они могли бы пригодиться. Ты как лекарство, можно сказать. В больших дозах – то есть, если бы таким было большинство – оно просто убило бы, но в умеренных может быть спасительно. Тебе не помешало бы хотя бы оставить послание потомкам. Не будешь, потому что не понимаешь современных людей и, соответственно, не знаешь, что конкретно стоило бы оставить для следующих поколений? Мне кажется, ты дал бы отличную и самую точную характеристику современному обществу, если пошел бы со мной. Но ты уже не пойдешь, я понял. И почему ты дарил нам только изображения? Твое творчество должно иметь намного более универсальные плоды. Я хочу еще раз посмотреть на твой последний рисунок.
А.: Да, бери. Он закончен. Я как будто предчувствовал, на какую тему мы будем говорить. Я изобразил инструменты измерения и инструменты наблюдения. Если приглядишься, увидишь, что чаша, на которой лежат первые, находится чуть ниже. Понимаешь, защитная реакция человечества все‑таки возобладает. Вам еще не раз придется сталкиваться с пагубными последствиями своих слабостей, и тогда вы активнее станете вглядываться в себя и в то, что находится непосредственно вокруг вас.
М.: Ты не перестаешь удивлять меня своим творчеством. Если среди молодого поколения я найду кого‑то похожего на тебя, буду всячески помогать ему подниматься.
А.: Это маловероятно. Ему именно что нужен будет особенный жизненный опыт, а ты сам сказал: что‑либо похожее на случившееся со мной в новое время уже ни с кем произойти не сможет. Опирайтесь на ценности, которые у вас есть сейчас. Это не самый плохой вариант, несмотря на мою критику.
М.: Я все‑таки буду ждать кого‑то похожего на тебя. И еще однажды приду к тебе за ответами.
А.: Я уже дал все ответы, которые должен был дать тебе. Приходи, но побывав здесь в следующий раз, ты проникнешься новыми для себя смыслами уже без моей помощи. Прощай.
М.: Тогда прощай.
С ростом усталости Андрей нехотя все дальше погружался в свое прошлое, все большее число подробностей далеких дней всплывало в его сознании. Он видел одновременно, что материал его памяти качеством и богатством был подобен теперь разве только совокупности небрежных, разрозненных фотографий, обрывочных высказываний едва знакомых людей и малосодержательных страниц в социальных сетях. Время от времени Андрей встречал противоречия на просторах своих воспоминаний. И относились они не только к ситуативной подоплеке его поступков, что было для него уже не ново, но и к чувствам, которые он одновременно испытывал. Почему в одном из случаев это был стыд, в другом – эйфория, в третьем – неприятие, когда они были абсолютно неуместны, Андрей уже не мог понять. У него не получалось поставить себя сегодняшнего на место себя прежнего, будто разрушилось восприятие себя в качестве цельной личности. Андрей вспоминал, как поднимавшиеся в нем когда‑то чувства, необъяснимые теперь, заставляли его совершать нерациональные поступки.
