Приходили новые дни, Андрей по-прежнему не торопился браться за следующее полотно. Впервые за долгое время некоторое значение для него стали приобретать нюансы быта. Один раз он обратил внимание на то, сколь наваристым получился суп, приготовленный для него Лидией. И невольно вспомнил о детстве, когда любые гости, приходившие в дом, где он провел ранние годы, обязательно отмечали такое же свойство первого блюда, которое им подносили. Вскоре Андрей отстранился от этих воспоминаний. А когда наступила ночь, не смог не взяться за воплощение на холсте новой цельной идеи, собравшейся в его сознании. Центральными образами картины должны были стать столб и колодец. Фон вокруг них – насыщенный серостью блеклый участок нетронутой природы с увядающим лесом и поляной, покрытой где понурой травой, где мелкими камнями. Небо на будущей картине, как представлял себе Андрей, следовало обозначить просто бесцветной пустотой. Он поработал над новым полотном несколько часов, затем прекратил. Но все равно продолжал думать над ничем на первый взгляд не примечательными образами, которые занимали передний план картины. Из головы не выходила мысль, что столб нужно постараться изобразить как будто нависающим своей массивностью над окружающей его обстановкой, но Андрей не хотел и секунды тратить на обдумывание способов создать такой эффект. Он все четче осознавал, что начал спускаться в своем творчестве до личного, чего совершенно не хотел. Картину можно было убрать в сторону, но трудно было затмить невольную озабоченность двумя ее главными образами, в которых все четче угадывались конкретные фигуры его прошлого, смыкавшие на себе так много старых переживаний и нерешенных вопросов, чьи отголоски теперь лишь увереннее звучали внутри него. Один был образ его отца, солидного, властного, неподкупного мужчины, который в осуждении других людей пользовался лишь своими субъективными взглядами на них и никогда – общественной оценкой. Он действительно был как столб, едва ли сдвигаемый со своих позиций, неизменных на протяжении многих лет, каждодневно обозначающий свое стремление возвышаться над остальными. Вторым был образ его несбывшейся жены, целеустремленной, пытливой, неунывающей девушки, разумно дозировавшей присутствие в своей жизни всех людей, кого она видела полезными для достижения личных целей. Она действительно была как колодец, который таит в своих недрах благость для утоления жажды, но который одновременно запрашивает слишком много усердия, чтобы даже малейшая доля этой благости стала доступна. Оба были далеко друг от друга, но делили одно пространство лицемерия, изворотливости и фальши. Материализовавшиеся из ничего слова сами собой стали выстраиваться во фразы, которые проще всего было вменить им. Единственное, что Андрей отсеивал имя, по старому обыкновению проскальзывавшее в каждом втором-третьем обращении к нему.
Отеческий голос: Куда ты пропал? Что стало причиной твоего ухода? Ты сделал это сознательно или кто‑то поспособствовал тому, что ты исчез?
А.: Я сделал это сознательно, но прежде кто‑то способствовал тому, что я исчез.
Забытый голос не любимой: Но кто? Я не понимаю. Ты всегда был окружен предельно расположенными к тебе людьми. Или у тебя были какие‑то связи, о которых мы не знаем?
А.: Нет, вы все знаете о моих связях. Но вы видели мои связи не такими, какими в один прекрасный день увидел их я. Удивительно, что этот момент не наступал так долго.
О.: Тебе врезалось в душу такое экзистенциальное неудобство? Странно. Видимо, все произошло потому, что ты уже успел пресытиться удовольствиями жизни и начал думать больше, чем тебе было полезно. Моя родительская вина. Надо было настоять на том, чтобы у тебя появилась четкая цель в жизни. Но я судил о тебе по самому себе. Думал, что ты сам себе такую цель выберешь рано или поздно.
А.: Не заинтересовали бы меня никакие цели, если честно. Все непонятно ради чего. Все лишь потворство нашим простейшим врожденным рвениям. Пусть и одетым в пышные, цветастые наряды цивилизационного благополучия. Я не хотел следовать уже сто раз написанным до меня сценариям успеха.
З.: Хорошо, но разве это был повод взять и молча покинуть нас? Да, мы все не идеальны, но мы и никогда не причиняли никому действительного вреда. В нашей жизни было много чего хорошего. Почему ты предпочитаешь не заострять свое внимание на хорошем?
А.: Потому что это хорошее не было самоцелью. Взять нас с тобой. Мы жили не ради того, чтобы нам просто было хорошо. Все хорошее, через которое мы проходили, было только средством укрепления нашей зависимости друг от друга. И каждый из нас хотел знать, что это от него зависят, а не он зависит.
З.: Так что же в этом такого? Я готова была зависеть от тебя, неужели ты не видел этого?
А.: Ты не совсем искренне говоришь это. Твоя зависимость от меня подталкивала и меня самого быть зависимым, потому что играла на определенных моих чувствах, и играла очень точечно: так, что я не мог не разглядеть осознанного стремления воздействовать на меня.
