Ночь была тяжелой. Эль уже не слышал, как мама вышла из его комнаты. Она легко поцеловала его в лоб, желая спокойного сна, но Михаэль не помнил и этого. Утро снова встретило его серым небом со свинцовыми тучами. Эль дотянулся до календаря, зачеркивая очередной прожитый день. Его маленькая привычка с детства. Когда маленький Михаэль ждал чего-то особенного, то всегда зачеркивал в календаре даты. Сейчас ничего не изменилось, а привычка укоренилась в нем на долгие годы. Эль перечеркнул зеленой ручкой двадцать четвертое ноября и поднялся с кровати.
В голове шумело, а во рту пересохло. Было ощущение, что за эту ночь по нему проехал грузовик с тремя прицепами. Эль свой сон помнил только условно. Основные события и картинки выпали из его головы и в цельный паззл уже не складывались. Ему и вспоминать его особенно не хотелось. Михаэль предпочитал забывать собственные кошмары, иначе бы они свели его с ума.
Умываться и долго смотреть на текущую из-под крана холодную воду стало его ритуалом по утрам. Михаэль часто сидел на бортике в ванной, пытаясь проснуться. Он настраивал себя по нотам на грядущий день, а шум воды заглушал его посторонние мысли.
Родителей, к его удивлению, не было слышно. Обычно они громко разговаривали в столовой, обсуждая последние новости. Сегодня Михаэль слышал только тишину. Он пытался вспомнить, не предупреждали ли они его об утреннем отъезде. Такого в его памяти не всплывало. Они должны были быть дома. Почему не шумят? Обычно он слышал их разговоры еще из своей спальни, нередко и просыпался от них. Он часто просил мать и отца говорить чуть тише, потому что плохо спал. Его просьбе тогда никто не внял, и сейчас такая давящая тишина заставляла Михаэля нервничать.
Он молился про себя: только бы ничего не случилось. Им было достаточно потрясений за последнее время. Еще одно может совсем разбить их семью.
Михаэлю пришлось заставить себя не думать о плохом. Свои мысли победить сложнее всего.
Поверх домашних штанов и футболки, Эль натянул на себя уютный теплый халат, что висел на батарее в ванной. Вещь была больше его самого на пару размеров, но все равно любимой. В ней Эль согревался зимними вечерами, а по утрам не чувствовал себя зябко. Он закутался в халат и посильнее затянул на себе пояс.
Выйдя в коридор, Михаэль тут же услышал, как экономка гремит тарелками. Завтрак уже готов. Эль только сейчас осознал, насколько он голоден, и быстро поспешил к лестнице. До него донеслись родительские голоса. Они были смазанными, и расслышать хоть слово стало настоящей проблемой. Эль двигался медленно, крадучись, будто подозревал таинство их разговора. Ему хотелось узнать. Они специально говорили шепотом, а Михаэль не был дураком. Он сразу понял, что речь идет о нем. От того стало еще интереснее слушать. Он зацеплял фразы и собирал их по кусочкам, складывая в единую картинку.
– Дима, с ним что-то не так. После аварии Михаэль сам не свой, ему постоянно снятся кошмары, он все время на взводе.
– Я и сам это прекрасно вижу. – отозвался отец.
Михаэль весь обратился в слух, тихо присаживаясь на лестницу. Он даже забыл о том, что нужно дышать. Все, что от него хотят скрыть, Элю априори становится интересным. Это было маленьким, но таким правдивым законом жизни.
Михаэль узнал бы голос отца из тысячи. Он казался ему особенным, жестковатым, но с шармом. Сейчас он казался ему взволнованным, чуть хриплым. Сейчас его интонации Эль смог определить четко: недовольство соседствовало с равнодушием. Отец, видимо, уже устал от этого разговора.
– Я не понимаю, что нам делать. Мы должны ему как-то помочь. – тихо произнесла мать.
Эль слышал в ее голосе нотки сострадания, а интонации отца ни капли не менялись. Папа всегда таким был: не эмоциональным, критичным и спокойным. Маму же всегда захлестывал шквал эмоций, с которыми она не успевала справляться, а переосмыслять их – тем более.
Михаэлю пришлось спуститься еще на несколько ступенек вниз, чтобы лучше слышать. Экономка снова начала греметь посудой. Ему захотелось на нее злобно шикнуть, но тогда бы пришлось выдать себя.
– Я просидела с ним пол ночи сегодня. Он проснулся после кошмара. Ты и сам слышал, наверное, как Эль ночью кричал.
– Даша, он уже взрослый мальчик, с ним не обязательно сидеть. В конце концов, ему восемнадцать! Ты продолжаешь обхаживать его так, словно ему пять.
– Ты невероятно черствый! – воскликнула мать. – Я спела ему колыбельную, которую он всегда просил в детстве. Сейчас Михаэль ее даже не вспомнил!
– Что лишь еще раз доказывает то, что он растет. Ему не нужна твоя гиперопека, милая, ты понимаешь? – твердо произнес мужчина.
– Кто бы говорил о ней, Дима! Ему восемнадцать, а ты его до сих пор никуда не пускаешь! – передразнила его мать.
Эль услышал какие-то передвижения. Кто-то из них поднялся с дивана. Судя по шагам, это был отец. Михаэль нервно прикусил внутреннюю сторону щеки. Родители в последнее время часто ругались, а он постоянно становился невольным свидетелем этого.
