…Я хочу отвлечься и сказать еще несколько слов об описываемом мной времени. Я уже писал на эту тему и, несомненно, во многом повторюсь, но не беда. Советскую власть называют тоталитаризмом, и с политической стороны это несомненно верно, хотя для меня лично всякий политический термин отзвучивает эхом кувшинной пустоты. Термин этот выдумала популярная после войны политическая философиня Хана Арендт, и, как говорится, в коня и корм. Ну хорошо, кувшин обведен по силуэту и описан с внешней стороны, но каково его заполнение, что творится (или творилось) положительное (то есть человечески субстанциальное) внутри него? Потому что жизнь ведь не бывает без положительного содержания, потому что ведь это самое главное и есть, но политические писатели не умеют коснуться главного, которое всегда сопротивляется терминологиям и раскладываниям по полочкам. Только теперь, после того, как советская власть прекратила свое политическое существование, можно ясней оценить то субстанциальное, что было в нашей жизни, то есть увидеть, что за семьдесят лет существования советская власть создала нечто, что превосходит термин «политическая система»: она создала собственную цивилизацию, и если кто думает, что эта цивилизация окончила свое существование с концом «тоталитарной системы», то он глубоко ошибается. Она потеряла, разумеется, свою политическую основу так же, как греко-римская или византийская цивилизации до нее, и вступила в стадию упадка и трансформации во что-то другое, но этот упадок и трансформация будут долго еще продолжаться, и неизвестно во что выльются. Мне трудно сегодня определить разнообразные черты нашей цивилизации – слишком мало времени прошло, и слишком я принадлежу своему времени, хотя многолетняя жизнь за границей дает мне ту драгоценную дистанцию, которой не обладают мои соотечественники (в этом мое одиночество, в этом моя нетерпимость к ним). Но мне ясно, что, во-первых, у нас была та цельность и устойчивость общего существования, которую описывает в начале «Доктора Живаго» Пастернак, глядя со стороны на дореволюционную российскую жизнь глазами еврейского мальчика Гордона. Мне также ясно, что создание такого рода устойчивости вовсе не было целью компартии и ее руководителей, по крайней мере, их осознанной целью. Хотя, с другой стороны, их вела в этом направлении интуиция, которую в равной степени можно назвать византийской или же интуицией ветхозаветных пророков: интуиция недоверия и сопротивления всему раздробленно-индивидуальному в пользу подчинения индивидуального цельности всеобщего. Разумеется, это была утопическая интуиция, чего они не могли и не желали знать, хотя именно в этой утопичности можно найти единственное оправдание их бесчеловечности (в том смысле, в каком мы склонны находить оправдание всякому донкихотству). Донкихотство советской власти заключалось в одном и только в одном: в системе ее экономики. То есть как раз в том, чем ее лидеры особенно хвастались (ну вот, как под их руководством отсталая аграрная Россия быстро превратилась в могучую державу с мощной промышленностью). Разумеется, на низко конкретном (логическом) уровне им можно было возразить, что все это демагогия и пропаганда, что и в Европе, и Америке за тот же срок произошли не менее впечатляющие изменения и что Россия, остановившись на Февральской революции и демократии, раскрепостила бы свой творческо-промышленный потенциал в куда большей степени. Но логически-конкретный подход меня в данном случае не интересует, да и кто знает, что действительно было бы с Россией, если бы большевики не захватили власть. Меня как раз интересует степень иррациональности большевиков во главе со Сталиным, с какой последовательностью они отрезали себе пути к хоть малейшему компромиссу с рациональным подходом к развитию хозяйства. Как был дан, а затем с отвращением подавлен НЭП, как вместо него был выбран путь поднятия промышленности с помощью насилия и полурабского, а затем и вообще рабского труда, и так далее и так далее. Никакие рациональные объяснения выбора советского пути меня не устроят, хотя я знаю, что на эту тему написаны сотни и сотни страниц. Что с того, если мне с важным видом объяснят, что здесь действовала логика развития событий, или, еще лучше, неизбежная логика событий, или что Сталин не мог допустить потерять хоть кроху своей абсолютной власти, или боялся ее потерять, или еще что – все подобного рода рациональные домыслы. Рассуждая на таком же уровне, я могу возразить, что Сталин прекрасно знал формулу Маркса о том, что древний Рим пал из-за низкой производительности рабского труда, или что Сталин был достаточный реалист, чтобы понимать, насколько НЭП не грозит могуществу его «диктатуры пролетариата», но в данном случае я, по следам Толстого, понимаю, насколько в каждый момент истории действуют не один, или два, или три, а мириады факторов, и потому ответ тут надо искать в уяснении иррационального парадокса момента истории, именуемого волей судеб. Нужно отдать трогательное должное воле судеб, которая влекла коммунистов по цельности пути, именуемого «пан или пропал» или «хоть час, да мой», между тем как они, все более и более теряя разум, глупея в своей изолированности от мира, полагали, будто такая система сможет существовать вечно. Их система, то есть власть как раз прекрасно выжила бы, и жила бы еще сотни лет, если бы они дали ограниченную волю мелкому экономическому индивидуализму, но советская цивилизация не выжила бы, и потому они оказались страдальцами этой цивилизации.
