Спаси нас, доктор Достойевски! полностью

Между тем он начинает писать рассказы. И говорить нечего, эти рассказы совершенно непечатаемы даже на фоне послабевшей идеологии. Он отдает один рассказ перепечатать машинистке, но, когда приходит за работой, случается потешное. Постучавшись, он входит в большую комнату, машинистка у своего рабочего стола в противоположном конце комнаты, а вдоль стен, будто на дне рождения или похоронах, уселись какие-то люди, родственники или знакомые, и тупо глядят на моего героя. Он пересекает комнату, машинистка вручает ему рукопись и громко заявляет о своем отказе перепечатывать (видимо, так перепугалась, что набрала полную комнату свидетелей).

Тут по случаю какие-то из его рассказов попадают к прогрессивному московскому писателю, который показывает их еще кому-то, и у моего героя заводятся столичные знакомства – событие, которое трудно переоценить (тоскующий вопль трех сестер: «В Москву! В Москву!»). Мой герой приезжает в столицу нашей родины и знакомится с литературными людьми. Положение дел в советском искусстве конца пятидесятых-начала шестидесятых годов: подпольная война между либералами и консерваторами. Советские либералы – это те, кто поталантливей и хотят большей свободы, в консерваторах ходят правоверные соцреалистические бездарности. Либералы верят в компромисс и социализм с человеческим лицом, и из них вскоре отпочкуются диссиденты. Из консерваторов же никто не отпочкуется, но правят они, а не либералы. Еще в это время образуется линия почвенников-славянофилоф советского образца. Они, как и либералы, презирают советскую власть, но, в то время как линия либералов идет от Салтыкова-Щедрина и Добролюбова, линия славянофилов идет вперемежку от старых славянофилов и от русской идеалистической мысли, и на их знамени начертано имя Достоевского. О да, времена меняются, уже публикуется что-то эдакое прогрессивное со скрытой или полускрытой социальной критикой, то есть то, что еще недавно сошло бы за антисоветчину, а с другой стороны, появляются писатели, которые пишут так, будто советской власти вообще не существует (но этих писателей почти не публикуют). В их среде горько считается, что либерально-политическое с подковыркой легче пробить в печать, чем что-то истинно «общечеловеческое». Что плоское содержание ценится выше, чем художественная форма – такова участь нас, настоящих писателей (что-то на уровне «Мартина Идена»). Хотя мой герой явно относится к ним, в глубине души он уныло признает, что все они мелко плавают, и что настоящее слово никто пока не может сказать. Постепенно он находит себя в лагере славянофилов, там, по крайней мере, не мечтают об улучшенном социализме и говорят о советской власти с отстраненной усмешкой, но и одновременно считают, что советская власть есть часть русского ланшафта, как, скажем, русская степь, и что марксизм у нас выродился. Настоящие марксисты, которых следует ненавидеть, приезжают к нам с Запада, между тем как – какой же марксист Хрущев? Не-ет, он русский народный человек, вот он кто. Не то, чтобы мой герой полюбил Хрущева или советскую власть, но ему нравится мыслить отстраненно, постигая так называемую подспудную глубину вещей. А кроме того, тут наличествует игра, то есть что-то вроде философской отстраненности, а философская отстраненность – это так далеко от телесной теплости Города, и, следовательно, тут путь…