– Кооонечно ты любишь! – воскликнула Джил утвердительно. Очень сердечно Джил воскликнула на манер Муля-не-нервируй-меня Раневской из довоенного фильма «Подкидыш»: я лучше тебя знаю, что ты любишь, совсем как-то по-нашему у нее вышло. Хотя, уважаемый читатель, не слишком соблазняйтесь, не совсем по-нашему, и в этом опять состоит та разница, которую я назвал разницей между Афинами и Иерусалимом, и ради прояснения которой пишу эти записки. Уже гораздо позже, когда наше путешествие шло к концу, жена сказала мне с удивленным восхищением:
– Подумай, я никогда не сказала бы, что Джил парикмахерша!
– Да? – сказал я рассеянно.
– Или что Джин продавщица в супермаркете! – Джин и Боб были вторая пара из Канады, сидевшая против нас.
– Хм, – сказал я, подумав и сообразив, что жена права.
Я не слишком думал о Джин, статной и банально красивой женщине типа актрисы Ким Новак, да и вообще я не слишком думал на эту тему таким образом, тут была огромная разница между мной и моей женой: она слишком привыкла общаться с интеллигентными людьми, а я слишком привык общаться с людьми неинтеллигентными. Моей жене только теперь открылось то, что я давно знал о разнице между каждодневными людьми в России и на Западе, о той самой цивилизованности западных людей, которая наращивалась в них веками, как наращиваются слои на луковице, пока не превратилась в броню достойной самостоятельности. Если бы Джил была русская и так тепло растянула бы «кооонечно», ее искренность была бы однолинейна, как камень из рогатки, тут уж следовало бы ожидать следующей и следующей интимности, ведущих к претенциозности и товарищеской беспардонности (камню из рогатки обратно ходу нет). Но у англичан все иначе, тут была замечательная и не менее искренняя, а все-таки иллюзия камня с рогаткой, ни к чему не обязывающая, как в эстетике Пушкина, сохраняющая двойственность интимной близости и одновременно бесконечной далекости. Далекость эта была панцирем той самой достойной самостоятельности, на которую мы можем только смотреть с восхищением (или ненавистью) сугубо со стороны.
Но я должен сказать еще несколько слов насчет британского английского языка, который особенно обольстителен для меня, потому что в нем проявляется доведенная до хлесткости театральной реплики, до клоунского минимализма, до площадной марионеточности, до отточенного гротеска законченность той самой брони-формы, которую я назвал Афинами. Даже французам со всей их историей и культурой далеко тут до англичан. Французский язык может картаво раскатываться и виться, может высопарно ораторствовать, но где ему сравниться с минимализмом и преувеличенной стандартностью английских интонаций! Когда в середине восьмидесятых годов мы с женой в первый раз прилетели на несколько дней в Лондон, во мне уже жило затаенное восхищение перед англичанами. Я специально употребляю слово «перед», потому что восхищение это было, как в театре, когда перед тобой разворачивается некое захватывающее дух и одновременно щекочущее что-то внутри тебя действие. Это же чувство живет во мне и сейчас, потому что я постоянно понимаю, насколько англичане противоположны по всем параметрам нам, россиянам, насколько они просто марсиане для нас. Я помню, как вечерком, сидя в гостиной берлинского отеля, разговорился за бутылкой пива с первым встречным немцем о том о сем. Было поздно, свет был полупогашен, и мы, спотыкаясь (он знал несколько русских и английских, а я несколько немецких слов), медленно вели беседу. Помню, он рассказывал, что у него есть в России женщина, которая приезжает и уезжает, но почему, понять было сверх нашего словесного запаса. Это был первый немец, с которым я говорил по душам, и помню ощущение взаипонимания того сорта, когда люди, беседуя, не смотрят друг другу в лицо, но задумчиво в общую точку, как в старых романах задумчиво смотрели на огонь в камине. Ничего подобного я не могу себе представить с англичанами. Я должен постоянно видеть их перед собой, чтобы восхищаться их инаковостью. А тогда, в Лондоне, когда я стоял на галлерее для посетителей в Парламенте – вот где была квинтэссенция Великой Британии! Вот когда во мне взыграла до высочайшего градуса щекотка восхищения, поскольку все уж больно понарошке было! Наиболее замечательно было то, как скученно друг против друга сидят лейбористы и тори, и остальное – все их коллективные выкрики, театральные на публику вскакивания и усаживания, все их ораторское искусство тут только прикладывалось. Конечно, это был театр, конечно, чтобы описать одним словом идею Англии, только одно слово подходит: театральность.
И вот я спрашиваю: если такой человек, как я, может дойти до такого состояния, что голос и слова, произнесенные англичанкой Джил на теплоходе «Музыка», вызывают у него ощущение, будто это голос и слова его деревенской няньки – чем он «нормальней» своего друга, копающегося в этот момент в земле в ста километрах от Москвы, где он купил избу и погрузился в свое нарочитое средневековье?