Между тем на лице начальника отразилась нерешительность (конечно, он бросил внимательный взгляд на кольцо, сообразил, что жена права, не стоит заводиться в данном случае с еврейскими крикунами, а может, заранее все знал, разыгрывали сценку для поучения), и тут Гарик начинает просить-отпрашиваться, мол, отпустите, дяденька, я больше не буду… И их отпускают! Они мчатся на второй этаж и только-только успевают, самолет еще не ушел!
…Резюме: таки придавила Россия в конце на прощание! Или Гарик спровоцировал придавить? Но, как бы то ни было, отпустила на волю, теперь посмотрим, что он с этой волей поделает!..
Пятнадцатиминутная остановка поезда Вена – Рим на одной из итальянских (кто их разберет по названию) станций. Толпа «наших» высыпала на перон, чтобы размять ноги, на заграницу глянуть, себя показать. Тут вам и Моня, тут и Сеня, и Леня, и Рая, и Бетя, и Краля. Сперва межвыпендривание общим планом, потом различаем отдельные голоса.
Моня (обращается, иронически прищуривая глаза, к Сене): Ню, а ето штё утьебя?
Сеня (кривя лицом, будто ничего особенного, дело каждодневное): Э-е-е… Книжьку купил какого-то диссидента. Чтёби так, почитать. Иньтересно.
Моня (в свою очередь деловито, как если бы всю жизнь провел среди борцов против правонарушений): Хто автор?
Сеня (продолжая кривить лицом): Ню Жорес Медведев. Ученый.
Моня (деловито): Сидел?
Сеня: Ню сидел.
Моня (значительно, а также уверенно с плеча): У-у, советьская власть! Что я тебе всегда говорил? Бандиты! (Крутит головой). Когда прочитаишь, дашь мине, тоже хочу.
Сеня (потрясен оборотом дела, не желая упустить инициативу): О чем ты говоришь, конечно… Вообще, должен тибе сказать, ми еще мало знаем… (сплевывает) как нас лишали… (заводясь, с пафосом подонка) свободы и елементарьных человечеських прав!
Моня (будто заранее знал, что Сеня так заведется, кивает на книжку): Скольки отдал?
Сеня: Ню петух. Чего жалеть на такое дело.
Моня (убивая): Я тоже зашел в етот их магазин… То сё посьмотрел, взял Солженицина «Архипелаг Гулаг», гуртом, оба тома… (окончательно убивая) чтобь потом не искать. Двенадцать с полтиной.
Рая (подходит к Моне и Сене): Ребята, слюшайте, там какие-то идиёты что-то заговаривают к нам, иностранцы, чтоб меня разорвало, если я что-нибудь понимаю. Вот, вот, видите, ыдуть сюда…
Моня (сразу в своей тарелке, лениво-презрительно): Жюлики, наверное. Хотять что-нибудь продать? Ми ничьего не покупаем.
Сеня (тоже в своей тарелке): Можеть, хотят что-нибудь купить? Ми не дураки продавать на пероне.
Рая: Не-е-е. Говорю вам, это какие-то идиёты недоделанные.
К Моне, Сене и Рае (а также немедленно оказавшимся рядом Лене, Крале и Эте) приближаются три иностранных гражданина, видимо, представляющих какую-то местную политическую организацию.
Один из иностранцев: Здриавствуйте… товарищи! Буоно сера…
Моня (ненатуральным голосом): Хаву ду ю ду. Спик инглиш? Но – товарищи! (Проводит ладонью вдоль горла). Товарищи – гуд бай! (Посылает назад воздушный поцелуй). Арривидерчи Рома. Теперь – фррыдом! (Обнимает, как для фотографии, за плечи Сеню и Леню).
Иностранец: Ми понимай! Ми виражаем классовая солидарность… (подбирая слова) опрессный русский рабочий класс и еврейский… меныпеств! (Жмет руки Моне, Сене, Лене, Рае и Эте).
Моня: Спик рашен? (Вдохновлен). Очень хорошё! Слюшай сюда, я тебе вот чтё скажю. (Опять притискивает к себе Сеню и Леню, обводит широким жестом остальных). Насчёт совьетьской власти, которюю ви здесь уважяете. Ми, лично, ея не уважяем. (Заводится, наступая на иностранца, тот в страхе отступает. Моня ударяет себя кулаком в грудь). Как можьно уважять власть, которая полностью отрицаить человеку елементарьных прав?
Иностранец (прочувствованно): Си, си, прав человьека!
Моня (с тем же вдохновением): Советьская власть создает, можьно сказать, унизительные условия сушэствования, капишь? Подавляет инициативу, и вообще коммунизм, как система, себя не оправдал!
Другой иностранец (по-итальянски тревожно своему приятелю): Что он говорит про коммунизм?
Первый (по-итальянски в полголоса увещевает второго): Оставь… Люди первый день по ту сторону границы… разберуться со временем, что во всем виноват сталинизм, и Троцкий с самого начала…
Моня, тем временем: Говорю ето вам по-дрюжески, потому чтё имею опыт как узьник Гулага, да.
Иностранец (с глубочайшим почтением): Ви – бил Гулаг?
Моня: Ню. Семь лет, как часы. (Показывает на пальцах).
Сеня: Пять лет. (Тоже показывает).
Иностранцы потрясены. Они снимают шапки и снова начинают жать руки бывшим узникам Гулага.
Свисток поезда. Крики кондукторов. Наши прощаются с иностранцами и вскарабкиваются в вагоны. Поезд трогается, делегация машет руками. Моня и Сеня, нехотя и важно, как отбывающие советские лидеры, машут им в ответ из открытого окна вагона. Сквозь стук колес слышен голос Раи: «Ну, Моня, ты им видавал, как на партсобрании!» И голос Эти: «Ты что не знала, у него всегда язик бил подвешен? Если би он чем-то другим мог так работать, как язиком, так уже…» И голоса пропадают, удаляясь.