Заграница началась в Вене, где они пробыли три дня в в ночлежке для эмигрантов. В этой ночлежке люди помещались на двухярусных нарах, отгороженных простынными занавесками, а хозяйка ночлежки, израильтянка, женщина, повидавшая виды и сама по виду одесская бандерша, обращалась с эмигрантами, как укротительница с униженными и растерянными зверьми. Но Красские были ей благодарны за то, что она пустила их с собакой, которую они вывезли из Союза, иначе – куда им было бы деться? После угнетающих передряг первого дня эмигпаттии (еврейские чиновники правильно заполозпили. что жена Гарика нееврейка, и долго, с неприятным напором допрашивали ее) Гарик вышел следующим утром погулять с собакой, и венские улицы встретили его влажным воздухом, пропитанным запахом свежеиспеченных булочек и кофе. У него и в мыслях не было зайти в кафе. Даже если бы его стали зазывать туда на даровой завтрак, он, вероятно, бежал бы с испугом – запах булочек и кофе принадлежал не ему, а кому-то внутри чужого дома, в окна которого он еще боялся заглядывать. Он прошел несколько кварталов по направлению к садику, который был описан ему хозяйкой, и, когда возвращался, долго стоял возле продуктового магазина на углу, пока не решился зайти купить что-нибудь семье на завтрак. Около магазинов в Вене были вделаны в стены домов крюки, Гарик видел, как люди оставляют здесь собак, поэтому тоже набросил поводок на крюк, поднялся по ступенькам и робко вошел в лавку. Это была лавка мясника, в окнах висели колбасы (оттого Гарик и вошел), а под стеклом прилавка лежали разнообразные куски мяса. Прилавок поразил Гарика. Казалось бы: что он, мяса свежего никогда не видел на базаре, что ли? Видел-то видел, но тут было нечто совсем другое, и выходило, что еще никогда не видел. На колхозном рынке мясо лежало хоть и свежее, но грубо порубленное, не имеющее готовой формы, вместе с костями, а тут оно было не порублено, а нарезано, и покупателю являлись, как на картинке, ярко-красные куски то ли на биф-, то ли черт знает на какие другие штексы, розовые свиные отбивные, обвязанные канатиком рулоны говядины, торчащие ребрышками бараньи отбивные, и так далее, и так далее. Все это было действительно как на картинке: точно такие же прилавки были на фото в заграничных журналах, только там они не поражали, потому что казались совсем уже муляжами, а тут на Гариковых глазах толстый мясник взял из-под стекла огромный бифштекс и стал взвешивать покупателю. От такого изобилия Гарику даже стало нехорошо, но он пересилил себя и, кое-как объяснившись, купил двести грамм самой дешевой докторской колбасы, кусок сыра и хлеб. Следующее впечатление случилось позже в тот же день, когда он сел в такси (чиновники дали ему денег, чтобы побыстрей доехать от одного учреждения до другого). До войны по Одессе разъезжал, издавая громкое мелодичное «уа, уа», роскошный американский «линкольн», и отец нанял однажды эту машину, чтобы отвезти больного чирьями Гарика к хирургу. Гарик навсегда запомнил неправдоподобную огромность салона и холод белых кожаных подушек, в которых он утонул, как мальчик-с-пальчик.
Он даже помнил, что так расстрогался, что начал слабым голосом говорить что-то сентиментальное, мол, вот, довелось мне ехать в этом автомобиле, когда я так слаб и болезнен. В Советском Союзе советский автомобиль был роскошью жизни, а только это была специфически советская роскошь, внутри которой воняло бензином и грохотало мотором, и у Гарика никогда не возникало от езды в автомобиле чувство комфорта, напротив, только чувство временного, хотя и необходимого, неудобства. А тут, сев в такси-мерседес, он внезапно нашел себя машине детства, к тому же водитель включил негромкую мягкую музыку, и это помимо воли расслабило и умилило Гарика.