Спаси нас, доктор Достойевски! полностью

Жена Красского была моложе него на поколение, если брать в расчет круг их личных друзей. Когда она была еще на первом курсе, многие музыканты, друзья Гарика, уже закончили консерваторию и работали. Младшее поколение представляется старшему, как правило, хихикающим в том смысле, что оно несколько стесняется в присутствии старшего. Но хихикает младшее поколение еще потому, что старшее поколение кажется ему зачастую потешным, и тогда в ход идут переглядывания и смешки. Эта поколенческая разница стирается не скоро, люди должны прожить годы и годы, так что Гарик и его жена еще ощущали разницу в возрасте. В Москве эта разница не замечалась, потому что вокруг не было старых друзей, и Алла совсем притихла в почтении к новому, такому столичному и такому интеллектуальному кругу новых знакомых. Как мы говорили, она была родом из малюсенького крымского городка и, несмотря на природный вкус к искусству, была, как многие люди юга, бессловесна. Когда они жили еще в Одессе, Алла и ее подруги, играючись, выработали кодовый язык для повседневной жизни, и Гарику этот язык очень нравился, хотя сам он не слишком научился употреблять все их такие ловкие словечки. Это был сугубо эстетический, то есть образный, язык, и конечно же, это был язык «бессловесных», людей, у которых нет правильно развитого русского языка – ну и что? Гарика привлекало в этом языке то, что он вовсе не был похож на «хохмаческий» образный одесский язык. Одесский язык был выразителем психологии плотской и цинической Одессы, а язык этих молодых людей выражал играющую брызгами шампанского беззаботную молодость и еще талантливость натур, в нем не было ничего ни социального, ни этнического, никаких признаков реальности, которые могли бы его утяжелить и заземлить.

Теперь же случилось удивительное, хотя, быть может, и не слишком удивительное. Во-первых, жена Гарика вовсе не следовала его унынию, напротив, Запад с первого мгновения явно окрылил ее, она стала вести себя легче и решительней, пошучивая, и подталкивала Гарика к тому же. Она всегда была решительна, Гарик это знал, но в Москве ее решительность приглушилась, а теперь снова вышла на поверхность. Это было хорошо, Гарику очень нужны были ее оптимизм и ее энергичность, они были единственное, на что он мог опереться. Его унижало ходить в Хиас и сидеть в приемной, в который какой-то наглый местечковый (судя по его выговору) молодой человек восседал и руководил потоком эмигрантов. Но Алла прекрасно туда ходила, и через некоторое время за приемным столом уже сидела она, а не молодой человек! Затем она нашла работу в ресторане, в котором по субботам и воскресеньям играл классическую музыку небольшой оркестрик. Хотя оркестрик продержался недолго и платили там гроши, но для нищих эмигрантов это была большая поддержка. Кроме того, в ней проявилась удивительная способность усваивать иностранные языки, в то время как Гарику языки давались с большим трудом. Ей, несомненно, помогала та самая ее провинциальная бессловесность, точней, дословесность, которая делала ее похожей на ребенка: с конкретно-образного языка, которым они пользовались с друзьями в студенческие годы, было куда легче переходить на любой расчлененный фонетический язык, чем с одного фонетического языка на другой. Более того, ее русский был южно акцентирован (как человек тонкий, она стеснялась этого), а английский, который она усваивала на курсах, выходил совершенно такой же университетский, как и у учителей, которые не уставали хвалить ее. Но и без их похвал она понимала, какая неожиданность происходит в ее жизни, хотя, разумеется, не могла знать, до какой степени эта неожиданность изменит и ее саму, и ее жизнь.