Таковы были первые шаги вхождения нашего героя в западный мир. После Вены был Рим, где их поселили в дешевом пансионе, в котором кормили весьма скудно, потому что Хиас перед тем, как начать выдавать эмигрантам регулярное пособие, старался выжать из них немного денег: было известно, что люди везли на продажу разные вещички и черную икру. Наверное, это было благоразумно и даже справедливо, потому что Хиасу деньги тоже нелегко доставались. Кроме того, из СССР разрешалось вывозить по восемьдесят долларов на человека, так что у всех были по крайней мере эти доллары на первые расходы – у всех, только не у Красских. Хиас сразу холодно и категорически приказывал всем расставаться со своими животными в Италии, и Красские знали, что на провоз собаки в США им понадобятся по крайней мере двести долларов, так что трогать эти деньги было нельзя. Дочери пансионной еды не хватало, и они отдавали ей часть своих порций и ходили по Риму изрядно голодные. Хотя это временное состояние бедности было для Гарика непривычно и стеснительно (он не голодал даже во время эвакуации), оно не притесняло сознание так, как притесняли неопределенность будущего и тот самый «моральный багаж». С одной стороны, вокруг была Италия, и вокруг завораживающе звучал итальянский язык, а с другой стороны, вокруг были московские «новые знакомые», которые вовсе уже не были новыми, а были единственно своими людьми здесь, даже если совсем не теми, с кем Гарику хотелось бы быть рядом. Люди продолжали пребывать в той форме, в которую выбрали отлиться задолго до отъезда, и теперь окончательно в ней отвердевали. И эта форма была кокон, внутри которого находились они, а снаружи был западный мир, к которому у них сохранялось неизменное иронически снисходительное отношение. Гарик смотрел ни них не без зависти, замечая, как они, например, ловко переделывают названия улиц или станций электрички на русский манер – такова была их эстетическая свобода. Форма, в которую они отливались, была, впрочем, отражена в песнях Галича и Высоцкого, между тем как вокруг была Италия, которая куда более соответствовала форме гоголевских «Римских записок» (вряд ли Гоголь со всем его чувством юмора стал бы ёрнически переначивать названия римских улиц). Теперь все эмигранты, интеллигенты и неинтеллигенты, бывшие диссиденты и бывшие уголовники оказывались под одной рубрикой и в тесной компании, потому что все зависели от Хиаса, все получали одно и то же пособие, толклись в той же самой тесной приемной, ходили на прием к одним и тем же ведущим и сидели вместе на курсах английского языка. Взаимные ненависть и презрение, которые возникали здесь, достигали предельного накала. О, эти курсы английского языка, на которые даже отказывались ходить некоторые особенно чувствительные интеллигентские души! Внезапно, как только была пересечена граница, будто по мановению волшебной палочки исчезала иерархия ценностей, которую, в общем, все признавали в Советском Союзе, и вынести это интеллигентам было чрезвычайно трудно. Не могли они слушать, что бывшие спекулянты и жулики выражаются на ученическом английском насчет свободы и тому подобных вещей совершенно так же, как они! Американским же учителям неведомы различия между нашими людьми, и им было чихать на эти различия, они кивали согласно головами, радуясь тому, что ученики схватывают английские фразы.
Но все равно, несмотря на взаимное презрение, и интеллигенты и неинтеллигенты глядели на западный мир удивительно схожими глазами. То есть, конечно же, интеллигентские глаза принимали иронический прищур, недоступный и даже подозрительный глазам неинтеллигентским, но то, что лежало за ироническим прищуром, ничем не отличалось от хитрого, или холодного, или нарочито придурковатого взгляда неинтеллигентов, и все это замечательно выражалось в интеллигентских песнях о неинтеллигентах, песнях, принявших наименование песен бардов – песнях, которые с одинаковым удовольствием и пониманием распевали и интеллигенты, и неинтеллигенты. Песни эти были порождением эстетики людей ночлежки, которые высмеивают ночлежку тем хамоватым способом, на который только люди ночлежки и способны.