Таким образом разговаривая, шли в 19.. году по Москве два приятеля, оба достаточно выдающиеся в своей области люди, уверенные, что представляют себе, что ожидает их страну и их самих в недалеком будущем.
Придя домой, Алуфьев рассказал жене о встрече с Кочевым, а затем сел за письменный стол и стал работать над статьей о гоголевском «Носе». Достоинство его манеры писать состояло, прежде всего, в том, что, как когда-то говорилось, у него был слог. То есть он писал красиво и опять-таки несколько старомодно, что означало, что он писал многозначительно и замедленно приподнято. Но в отличие от откровенной, кричащей и сдобренной архаичными словами приподнятости Кочева, его приподнятость звучала как бы под сурдинку благодаря хорошему вкусу и была незаметна взгляду типичного читателя (то есть собрата литературоведа). Поэтому литературоведы, которые, как правило, морщились и кривились при упоминании имени Кочева, высоко ценили Алуфьева, не умея заметить, насколько между одним и другим много общего: литературоведы не слишком привыкли реагировать на такие вещи, как пресловутая духовность. Вот и сейчас Алуфьев шел не только по тексту «Носа», но вообще по произведениям Гоголя, дробно подмечая и перечисляя гоголевские описания этой части лица у того или иного персонажа. Тут была его несомненная способность: подмечать и показывать читателю мельчайшие подробности текста как бы не через увеличительное, но уменьшительное, усиливающее резкость изображения стекло. Но вдохновение, которое подталкивало Алуфьева ко всем этим выделениям и перечислениям, отнюдь не вытекало из чисто академического стремления к формальному анализу текста. Он был идеологический человек, и на поверхности бесстрастный, набор цитат, подтверждающий привязанность Гоголя к данной выпуклости на лице, потихоньку все чаще и чаще противопоставлялся углублениям-глазам, которые Гоголь отнюдь не жаловал. И тут, наконец, указывался Достоевский, который как раз любил писать о глазах (внезапный поворот к Достоевскому был заключительным аккордом статьи). Самому Алуфьеву, его жене и нескольким близким им по духу людям было совершенно ясно, в чем тут дело: нос – это символ материальности и эротики, а глаза – зеркало души, и вот в чем Достоевский выше Гоголя.
Кочев тоже пришел домой и, хотя не стал обсуждать с Катериной встречу с Алуфьевым, сел к машинке и начал стучать. Со свойственными ему неистовством и молниеносностью он продолжал очередной свой «национальный космос», на этот раз не какой-нибудь, а именно еврейский. Только что мы говорили о тексте, который писал Алуфьев, но ограничились описанием, не приводя цитат – в случае же Кочева ограничиться описанием невозможно, слов тут не подобрать, все будет бледная тень:
Удушение духа – вот чем давило меня еврейство с детства: не дают простора самому быть в свободе пространства и времени своего, не предоставляют человека самому себе: познать самого себя (как в эллинстве), но давят, воспитывают по-своему, заражают…
Зараза – «закваска иудейская»… грибок и ген – вот в чем обитает иудейство, а не в пространстве и времени.
Астма – еврейская болезнь: кошачья, комнатная, от пылинок мельчайших в воздухе дыхания – аллергены, раздражения (мать моя все время об «аллергиях», а ее сестра – в вечной астме; и мать их, бабушка моя, астмой болела). Недаром, кстати, и смерть им немцы, в сатанинской проницательности, придумали присущую: в газовых камерах удушение – то есть астмой, помещенческое умерщвление, а не дале-пространственный расстрел пулей навылет, душу высвобождая из плена тела.
Рахит – «английская болезнь» (как в словаре сказано): от бессолнечного космоса тумана – разжижение кости. А эти – от сухости избыточной душатся: астма – болезнь беспространства, душной домности. «Французская болезнь» – сифилис: от чувственности и касания накожного француза в близкодействии и при отсутствии пустоты.
Еще гомосексуализм – английская болезнь, как мне Питер Линкуист говорил на днях. И это понятно: от андрогинности островного космоса Англии, в отличие от крепкой половой субстанциальности материка матерински-женского, где четко полы и секс насечены. Англия ж – модель и макет Целого бытия, а не расколотого. Потому там полы не ярко выражены, а опутаны тяготениями…
Русско-петербургская – чахотка: болезнь дыхания (от «сыро-земли»)…