Как бы то ни было, Гарик совершенно не сопротивлялся жене, потому что к тому времени впал в глубокую депрессию. В суде он сидел, вращая головой и не очень понимая, что происходит. После суда та самая добросердечная приятельница забрала его к себе, и он лежал в ее квартире на диване три дня, практически не поднимаясь и ничего не кушая. В конце концов, он встал и вышел на работу, где знали о его разводе, но предпочитали не заговаривать на эту тему, что Гарик весьма оценил. Гаитянин Джазмин, один из подсобных работников, которые развозили по палатам контейнеры с лекарствами, спросил у него между прочим, не нуждается ли он в квартире: его кузен как раз купил половину домика на две семьи и недорого сдавал basement (полуподвал). Так Гарик поселился в негритянском районе Бруклина у гаитянина Риго.
Риго этот был своеобразный малый и чем-то ужасно напоминал одесских ребят, Гарик все пытался понять кого именно. Тут была, скорей всего, неуловимая схожесть, существующая между людьми юга, даже если они принадлежат к разным народностям и рассам – некоторое изящество походки, жесты, мимика лица, даже манера мягко пришептывать слова. Своеобразность Риго заключалась в том, что, хотя во многом он был человек беспечный и даже безответственный (например, по отношению к своей семье, которую совсем не спешил привозить с Гаити), вид и манера его поведения были необыкновенно положительны. Опять же, он был ходок по женщинам, но тоже какой-то чрезвычайно положительный ходок. Он не брезговал и проститутками, но и с проститутками все выходило основательно, буржуазно-буднично, то ли как во французской литературе 19 века, то ли, как это на вполне мещанском уровне делалось в Гариковой Одессе.
– Гэри, – сказал Риго еще в самом начале. – Ты любишь девочек. (Это он заметил, как Гарик провожает взглядом женщин на улице).
– Кто же их не любит? – легкомысленно улыбнулся Гарик.
– Нет, не все любят девочек, – сказал, пришептывая, по обыкновению, Риго, и это его уточнение прозвучало весьма солидно (и он имел в виду вовсе не гомосексуалистов, которых презирал, но просто малоозабоченных эросом мужчин). По приглашению Риго и по собственной инерции Гарик принял несколько раз участие в похождениях с проститутками, хотя слово «похождения» тут неуместно: эти среднего возраста дамы, заранее приглашенные Риго на такой-то день и такой-то час, до того поразительно были похожи на соответствующих профессиональных дам со Слободки или Молдаванки, что Гарик только рот разевал. В застенчивой юности Гарик «ходил» с одной из таких женщин, и, разумеется, совершенно по-юношески ходил, то есть ни о чем таком и помыслить было невозможно, он был ухажер и потенциальный жених, а тайная сфера ее «той» деятельности была вне пределов его досягаемости и принадлежала неким «взрослым мужчинам». Как же эти гаитянки были похожи на Кавку Хмельницкую (так звали ту женщину)! Или на всех видавших виды баб с грубо накрашенными лицами, сидевших у касс всех советских вокзальных ресторанов! Молоденьких же проституток Риго избегал, потому что не доверял им, там были наркотики и СПИД.
Огромным достоинством Риго было то, что по причине своей положительности он не слушал громко поп-музыку, да и вообще его музыка была не слишком модная черная музыка, которая неслась порой из окон других домов – вот этого Гарик при всем своем равнодушии к тому, что происходит вокруг него, все равно не смог бы вынести. Единственное, что оставалось с ним из прежней жизни, была классическая музыка, которую он тихонько слушал по транзистору на работе и потом, немного громче, дома.
Риго видел, что Гарик никуда, кроме работы, не выходит, и это изумляло его карибскую натуру.
– Гэри, с тобой что-то не в порядке, – сказал он как-то и покрутил головой. – Пойдем сегодня на гаитянскую вечеринку к Антуан? Она о тебе спрашивала, по-моему ты ей нравишься. Тут у тебя есть шанс на…
Он не договорил, и, глядя слегка исподлобья, произвел губами звук, будто из бутылки выскочила пробка. И стал сгибать и разгибать в локте руку.