Вечеринки назывались гаитянскими потому, что устраивались строго вскладчину. Гарик пошел на вечеринку к Антуан и, к неодобрению Риго, остался у нее ночевать (по мнению Риго, связь с женщиной не должна была быть слишком близкой). Но Антуан по-бараньи смотрела Гарику в глаза, подавшись чуть вперед туловищем, и в ней было что-то беспомощно трогательное. Риго рассказал ей, что Гарик писатель, и что о нем писали в «Нью-Йорк Таймс», и она смотрела на него с затаенным восхищением. Антуан не была красива, фигура ее была плотно сбита, ноги толстоваты, и все это в совокупности с ее раздражающей беспомощностью и комбинацией, выглядывающей из-под юбки, вызвало в Гарике эротическое чувство такого рода, которое можно назвать утонченным (то есть следующее по утончению чувство по сравнению с тем, которое вызывают в нормальном мужчине Мэрилин Монро или Брижит Бардо). Антуан была романтична и непрактична, не очень умела удержаться на постоянной работе и мечтала написать роман из времен покорения Испании маврами, героиня которого, африканская мавританская девушка, влюбляется в испанского рыцаря. Когда они еще только познакомились, Антуан застенчиво показала Гарику одну из примитивных пропагандистских книжонок, которые были весьма популярны в негритянской среде: чернокожими там в числе прочих объявлялись и Эзоп, и Бетховен, и Дюма (многие из них, вероятно, просто по чертам лиц). Был там и Пушкин.
– А ты знал, что он был черный? – с любопытством спросила Антуан. – Что его дедушка был из Африки?
– Конечно знал. Только не дедушка, а прадедушка.
– Нет, дедушка, – мягко возразила Антуан.
– Значит, ты мне будешь говорить, что знаешь больше про Пушкина? – начал было Гарик, но осекся. Все это на самом деле было не только смешно, но и трогательно, и тут была такая дистанция между его Пушкиным и Пушкиным Антуан, что сам поэт, если бы находился рядом, отдал бы этому должное. Гарик понимал, что невежды, которые переводили с русского, не знали, что в русском есть слово дедушка, которого нет в английском, так что в русском всегда на одну степень меньше «пра», и он начал было объяснять это Антуан, но в тот самый момент, когда он погрузился в сферу логики, он потерял ее, что было справедливо: в таких вопросах логика всегда выглядит мелкой и суемудрой, как будто ею прикрываются, чтобы избегнуть чего-то более существенного. Конечно, Гарик мог бы попытаться объяснить Антуан, что такое был Пушкин для русских людей – но мог ли он? Теперь это была бы не логика, а факты – но факты в таких делах еще бессильней и суемудрей логики. Он мог бы принести ей что-нибудь из Пушкина, что было переведено на английский, он мог бы даже попытаться достать «Арапа Петра великого» (хотя его вряд ли переводили), но что он хотел доказать Антуан при помощи «Арапа Петра великого»? Что Пушкин не проходит у нас как черножопый? Но он прекрасно проходил как черножопый у Танечки, секретарши в госпитальной аптеке, хотя она тоже русская, даже если родилась в Америке! Она ведь тоже говорит по-русски, и именно по-русски сказала Гарику, что «разочарована», когда он рассказал ей об африканском происхождении Пушкина. Ну и что с того, что она из низко культурной среды эмиграции второй волны – сколько людей в России знакомы с Пушкиным на Танечкином уровне? Конечно, Пушкин, благодаря стечению обстоятельств, оказался по ту сторону рассового барьера в России, но, кто знает, как могло бы повернуть дело при других обстоятельствах?
Так они сошлись: Антуан была нелепа и бесхозна, хоть и не была глупа. Она четыре года училась в колледже, знала французский и время от времени работала переводчицей в адвокатской конторе, обслуживающей эмигрантов из Гаити. Эта работа хорошо оплачивалась, но постоянная служба была не по ней: слишком много времени ей было нужно, чтобы жить в мечтах о судьбе мавританской девушки и горьких мыслях о несправедливости расизма. Связь их продолжалась около года и закончилась тем, чем заканчиваются связи, построенные на утонченности чувств: взаимной усталостью и раздраженностью от их неестественности.