Алуфьева сперва покоробило такое одобрение молодого человека, но тот сказал свою фразу внезапно почтительным, почти льстивым голосом, и Алуфьев действительно почувствовал себя польщенным, теперь ему показалось, что молодой человек не так уж заносчив, а просто коряв в своей лексике.
– Вы, кажется, родом из Свердловска? – спросил он молодого человека.
– Нет, – усмехнулся молодой человек. – Я родился в Нижних Серьгах, тридцать километров от Свердловска, деревенский я. Но университет действительно кончал в Екатеринбурге, то есть, простите, Свердловске.
– А теперь вы, как я слыхал, готовитесь в аспиранты при Колумбийском университете?
– Да, – усмехнулся молодой человек. – Как будто зачислен.
– Но это же замечательно! – воскликнул Алуфьев, не совсем искренне. – Такой жизненный полет: из русской деревни Нижние Серьги в американский город Нью-Йорк! Кто бы мог мечтать о таком еще лет десять назад!
Слова «не совсем искренне» следует понимать так, что сам Алуфьев не совсем понимал, что не совсем искренен в своем восклицании, и в этом была вся его натура, которую мы пытались описать выше.
– Я и сам не мог мечтать об этом еще два года назад, – улыбнулся молодой человек. – У меня ведь нет никакой материальной базы, я имею в виду, лично своей.
И опять Алуфьева резанули топорные слова «материальной базы», но он знал, что молодые люди теперь так разговаривают, несмотря на интересность, даже тонкость их суждений.
– Хм, не было материальной базы? – переспросил Алуфьев (иронически могли бы мы сказать, если бы не утверждали, что Алуфьев не любил иронию и не считал себя к ней способным).
– Мне повезло, – сказал молодой человек. – У меня есть родственник, который небеден. У него бизнес-партнер в Штатах, он дал мне гарант и взялся помочь материально. Я довольно хорошо знаю язык, закончил английскую школу…
– Нет, колумбийский университет – это, нет сомнения, замечательно только, если вы собираетесь заниматься русской литературой, не кажется ли вам…
– Но я не собираюсь занимать литературой! Я хочу поступить в бизнес-скул.
– Ааа… а я полагал… поскольку ваши интересы, как я понимаю, были связаны с литертурой… И ваши статьи действительно очень интересны!..
– Спасибо, – сказал молодой человек. – Но я уже не так интересуюсь литературой, и потом я хочу стать на ноги материально. Если бы я выбирал гуманитарный предмет, то выбрал бы сошиал стадис. Или антропологию, за этими предметами есть, на мой взгляд, будущее.
– А за изучением литературы, значит, нет?
– Ну не то чтобы нет… – замялся молодой человек. – Но как-то…
Странное дело, хотя на Алуфьева произвело наибольшее впечатление то, что молодой человек говорил о «Записках из подполья» (еще бы, ведь это касалось самого его волнующего), образ молодого человека непозволительно вторгался сюда, затемняя ход мысли. Не то чтобы затемняя, но замешивая на эмоциях, в которых Алуфьев не мог разобраться. Алуфьев мог бы отдельно примириться с подобной трактовкой повести Достоевского, и отдельно с подобным молодым человеком, но вместе – и молодой человек, и его разговор о Достоевском – это было чересчур. В известном смысле это было хуже, чем перестройка: перестройка была для Алуфьева внешним жизненным хаосом, но молодой человек, несомненно, претендовал на то, чтобы внести хаос в его внутреннюю жизнь. Алуфьев спросил его достаточно осторожно и неопределенно, собирается ли он вернуться со своим деловым образованием обратно – спросил просто так, ничего даже не думая, но молодой человек скривился весело и пренебрежительно, заявив, что вряд ли вернется в эту «страну чудес». Слишком уж пренебрежительно молодой человек говорил о России! Алуфьеву было бы легче, если бы молодой человек принадлежал к какому-нибудь нацменьшинству или хотя бы был выходец из городской либеральной интеллигенции: тут можно было бы хоть представить себе корни такого рода мышления. Между тем, отвечая на вопрос о возвращении, молодой человек весело объявил, что все люди в России, по его мнению, делятся на пещерных и сперматозоидных, и что он лично принадлежит к последним.
– Бывает, что на какое-то время, – сказал весело молодой человек, – у нас берут верх сперматозоидные, но ненадолго, и потом пещерные все равно одолевают. Так что, боюсь, мне здесь не место…
Самое неприятное для Алуфева было то, что он в этот момент против воли сообразил, что молодой человек, по сути дела, пародирует привычную для Алуфьева трактовку «Скверного анекдота» и что с этим ничего не поделаешь.