— Не такой, как та, что каждый вечер оккупирует мою кровать.
— А тебе жалко?
— Нет, я вообще непритязательный.
Мы замолчали, а я, сверля потолок взглядом, думала: спросить или не стоит? Уверенность моя в моей правоте была уже безгранична, так что от подтверждения ее я бы в транс не впала, а за сестер я боялась — за их сохранность и здоровье, а потому всё же осторожно спросила:
— Фран, если можешь, и… Я не побегу в полицию, но скажи, Бельфегор убивал людей?
Повисла напряженная тишина. Лицо Франа застыло, словно посмертная маска, и только в глубоких зеленых глазах читалась боль, а затем он тихо спросил:
— Убийство… это так страшно? Это нельзя… простить?
И вот тут мне стало совсем фигово. Я поняла. Поднявшись, я осторожно взяла парня за руки и начала мягко гладить ледяные ладони пальцами, а затем тихо сказала:
— Смотря ради чего человек убивал. Батюшки говорят, что если человек убивает на войне, это допустимо. А еще я думаю, что ради защиты родных и друзей, ради самозащиты… да даже просто ради защиты человека, попавшего в беду, убить можно. А вот убийств ради наживы или развлечения я не понимаю. Не понимаю маньяков, хоть и знаю, что они больны, не понимаю тех, кто готов прибить любого ради ста рублей. Но ты ведь не такой, Фран.
— Не знаю, — пробормотал он, упорно глядя на картину Шишкина. Предгрозовое небо странно контрастировало с залитой лучами солнца поляной, и я вдруг поняла, почему он так любил это полотно. Просто оно такое же, как и он сам: внешнее спокойствие и мрак, ужас и боль, выжигающие душу дотла, внутри… — Учитель нашел меня, когда мне было семь. Взял к себе. Учил пользоваться… его оружием, — я вздрогнула. Неужели это та гадина сделала из Франа того, кем он являлся — человеком, убившим в себе эмоции и отгородившимся от мира ради того, чтобы ему не плюнули в душу?.. — Он учил меня убивать и говорил, что это допустимо ради цели. Но у меня не было цели — я просто существовал рядом с ним, потому что мне больше некуда было идти. Я не мог вернуться домой, я не мог уйти — от таких, как учитель, не уходят. Я к нему немного привязался, потому что он обо мне заботился, но в то же время я его немного ненавидел, потому что он… В общем, я не мог уйти и не хотел. А потом он велел мне идти к тем, кто был с фальшивым Принцем, и я остался с ними. И там мне пригодились навыки, вбитые в меня учителем. Но я не знаю, ради чего я убивал. Я не задумывался об этом. Мне приказывали — я выполнял. И всё.
— Вы… — я знала, что голос у меня дрожал, но ничего поделать не могла. — Вы ведь мафия, да?
Фран коротко кивнул, а я прижала его к себе за плечи и пробормотала:
— Фран, но если у тебя не было корыстного мотива, и ты не хотел причинить кому-то боль, то тебя можно простить. Потому что… Это как война. Я знаю, о чем ты говоришь: когда между группировками начинаются разборки — это… это Ад на земле, они убивают зачастую без разбора, если действуют беспредельщики. Потому адекватным группам приходится огрызаться. Но… это тоже война. Только не за мир на Родине, а за мир в преступном сообществе. Если оно будет расколото, произойдет непоправимое — улицы в крови утонут. Власть должна быть неизменной, а бунты необходимо подавлять. Без преступности современный мир невозможен, мне ли этого не знать? И я с этим согласна. Но… я также понимаю, что среди преступников зачастую порядка даже больше, чем среди «мирных» граждан — иерархия не позволяет устраивать беспредел. А потому тем, кто его устраивает, каюк. Это и впрямь война за мир, только если ты не убивал невиновных, — последние слова я произнесла шепотом, а Фран кивнул, услышав их.
— Я убивал только тех, кто угрожал спокойствию семьи и стабильности в мире мафии.
— Ну вот! — слабо улыбнулась я и потерла предплечья парня. — Видишь? Значит, тебя можно простить, как человека, убивавшего на войне врагов!
— Но мне всё равно было больно, — прошептал он. — Тогда, в детстве. А потом стало всё равно. И только очень глубоко в душе всё равно всякий раз болит что-то…
— Сама душа болит, — со вздохом сказала я. — И это главное, что отличает тебя от тех, кого простить нельзя. Ты раскаиваешься. Знаешь, как говорят: «Покайся и, возможно, получишь прощение». Ты раскаиваешься — вот что это за боль. Твоя душа болит за твоих жертв. А значит, ты убиваешь, но можешь быть прощен.
Снова воцарилась тишина, а я прижимала к себе Франа со спины и осторожно гладила его левое предплечье. Парень закрыл глаза, а я думала о том, что он и впрямь должен себя простить. Потому что он виноват в том, что лишал жизни других, но у него была на то причина, хоть он ее, возможно, и не осознавал. И причина эта — отсутствие выбора и попытка всё же принести мир в мафию. Ведь он не убивал невиновных…
— Прости себя, Фран, — прошептала я этому сильному, но безумно несчастному человеку, которого лишили детства. — Прости. Я не имею права, наверное, но я тебя прощаю. И ты себя прости.
Фран вздрогнул и, отстранившись, посмотрел на меня со смесью неверия, удивления и радости, а затем переспросил:
— Прощаешь?
