Ну да ладно, это всё мои тараканы в голове, лучше поговорим о чем-нибудь забавном. Например, о том, что с наступлением ноября наши мафиози приоделись в фирменные тулупчики племенного хозяйства «Заря», выдаваемые нами всем рабочим. Правда, некоторые особо пафосные личности отказались и заработали себе на нормальные куртки еще в начале осени, а именно: Хибари-сан, Бельфегор (ну кто бы сомневался?), Скуало, Мукуро, Бьякуран, Гокудера и, что интересно, Фран, хотя он был еще тем хомяком и свои кровные тратить отчаянно не желал (а может, просто не желал признаваться остальным, что пахал на ферме, как маленький трудолюбивый ослик — думаю, всё же именно эта причина и была главной в отказе Франи тратиться на куртку), и потому его (будем уж честными) уговорила поработать на благо фермы «в открытую» Маня, а в качестве благодарности купила парню нормальную куртку. Она вообще с ним носилась, как курица с яйцом, и я не уставала на них умиляться: создавалось впечатление, что Франя ее сыночек, право слово. Впрочем, когда Машке становилось фигово, положение кардинально менялось, и иллюзионист делал вид, будто он папаша моей нерадивой сестры, а она тихонько вздыхала от того, что ее лишают роли мамаши. Остальным же было глобально пофиг, что носить, хотя у Тсуны, например, деньги были — он ведь с самого начала работал на ферме и зарплату получал. Короче говоря, эти гаврики отказались покупать себе шмотки, а Дино заявил, что если надо будет съездить в город, он наденет свой наитеплейший зимний свитер, на который таки наработал, и свою куртку, а на ферме ему удобнее в тулупчике, выданном нами. Вот и пойми лидера известного мафиозного клана, заявляющего, что старенький русский тулуп лучше новой китайской куртки… Хотя он прав: тулупы куда теплее. Но в город в них не съездить по нынешним временам — тоже факт. А вообще, у всех мафиози к началу ноября уже были «карманные деньги», скажем так, и они запросто могли купить себе что-нибудь недорогое. Так, к слову сказать, теплые ботинки каждый из них себе всё же прикупил: мы на ферме теплую обувь работничкам не выдавали, только одежку.
Кстати, Фран отчебучил нечто невероятное — он заявил, что больше не хочет быть похож на лягушку и «вернул волосам естественный цвет», покрасившись в светло-русый и сказав, что именно такого цвета были его волосы до того момента, как Бэл-сэмпай ляпнул, что Фран — лягушка и обязан покраситься в зеленый. Маша тогда вынесла Принцу остатки мозга лекцией на тему: «Ты б парнишу еще зеленкой измазал, как при ветрянке, идиот непуганый», — но Бэл ее заигнорил и лишь сказал, что «лягушка — она и есть лягушка. Всё лучше, чем печеное яблочко», непрозрачно так намекая на то, что Фран и до знакомства с ним всякую фигню на голове таскал. Сам же Франя, пожав плечами, с пофигистичным видом заявил, что «подобные головные уборы спасают от стилетов всяких падших Принцев-садистов, так любящих обижать маленьких и беззащитных иллюзионистов, не умеющих ни драться, ни ловить эти самые стилеты на подлете». Бэл на эти слова маньячно зашишишикал и, сверкнув улыбкой настоящего садюги и пятью стилетами, заявил: «Если шапки нет, можно и в спину метнуть», — а Франя с пофигистичным видом ответил: «Ах, я буду плакать от Вашей извращенной жестокости, фальшивый Принц. Кыш-кыш, не подходите ко мне, не то я заражусь вашим садизмом, а я парень мирный!» Не вынесла душа поэта издевательств, и Бэл таки в «хрупкого иллюзиониста» ножички метнул, но, что интересно, не попал, потому как они врезались в появившийся перед Франом щит в виде шапки-лягушки, которая затем с громким хлопком исчезла, а ножи рухнули на пол, и Франя с пофигистичным видом пошлепал к себе в комнату, заявив: «Принц не только фальшивый, но и косой». Спасло парня от немедленного превращения в кактус то, что Ленка схватила Бэла за руку и состроила просительную моську, заявив: «Бэл, Гении на дураков не обижаются». Маня же после этой сцены была на седьмом небе от счастья, распевала какие-то странные песни собственного сочинения и хвалила Франа до тех пор, пока он ей не сказал, что если она не прекратит, он наденет Лягуха и снова начнет говорить о себе в третьем лице. После этого Манька вмиг прекратила доставать иллюзиониста и всех окружающих, но сиять, аки медный пятиалтынный, перестала лишь где-то через неделю после той эпичной сцены бунта рабов, восстания Спартака, революции тысяча девятьсот семнадцатого года — нужное подчеркнуть.
