Мигунов, напротив, ощутил облегчение. Потому что Рок пересек его судьбу не с матерым, хватким и изощренным контрразведчиком, а с сопливым мальчишкой, вчерашним выпускником какого-то эфэсбэшного училища. Зеленым юнцом, который сломает о него свои неокрепшие молочные зубы. У полковника сразу улучшилось настроение.
— Проходите, присаживайтесь. — Юра уже научился избегать слова «садитесь», которое в подобных местах имело двусмысленный оттенок.
Мигунов уверенно сделал несколько твердых шагов, развернул стул от света, непринужденно сел, закинув ногу на ногу.
Ремнев и Кастинский как-то сразу признали его доминантный статус и без лишних просьб встали и удалились, — хотя во время вчерашнего визита Семаго, который явно не обладал нужным набором властных флюидов, Юре пришлось настойчиво выпроваживать соседей, чтобы поговорить наедине с важным свидетелем.
— У меня ровно двадцать минут, — сообщил Мигунов. Причин своей занятости он объяснять не посчитал нужным, просто объявил, поставил перед фактом, как будто это капитан Евсеев напросился к нему на прием по важному для себя делу. — Я вас слушаю.
Юра заставил себя не торопиться. У человека всего двадцать минут, у очень занятого и солидного человека, добавим. И чувство вины откуда-то взялось, и толкало, толкало — ну, подсуетись, давай, вспотей, улыбнись жалко, потом быстренько выстрели своими глупыми формальными вопросиками, раз уж их обязательно надо задать… Ведь полковник, замначальника Службы правительственной связи, мог и не являться сюда по вызову — нет, приглашению — какого-то рядового опера, жалкого капитанишки, но проявил добрую волю, коль скоро не по своей вине попал в глупую и очень неприятную историю. Рядовой исполнитель, капитан, должен оценить добрую волю полковника и крупного руководителя.
Юра задавил этот холуйский голосок и в упор посмотрел на Мигунова.
Мигунов был хорош. С такими лицами не спят и не едят, как говорится в народе. Ими пользуются только по особым случаям. В глазах металл, лицевые мышцы расслаблены, но сохраняют привычную жесткую форму, словно накачанные бицепсы у боксера. Очень ухоженные широкие усы, как у Франко Неро. Простая на вид одежда, которую, возможно, производят в Лондоне или Милане в количестве десяти штук на модель. Юра вообще не понимал, откуда берутся такого божественного кофейно-кремового цвета пальто, он видел их только по телевизору, в голливудских фильмах, а в жизни вот встретил впервые. Пижон? Да нет. Любитель произвести впечатление? Очень ему надо производить впечатление на какого-то капитана…
— Меня интересуют обстоятельства смерти Игоря Катранова, — сказал Юра.
Мигунов не пошевелился.
— Вы последний, кто видел его живым. В сознании, во всяком случае.
Согласный кивок.
— Да. Я еще вызвал «скорую» в ресторан. Нас уже допрашивали, в прокуратуре.
— Что же у вас там произошло? — Юра не обратил внимания на последнюю фразу. Дескать, прокуратура — это прокуратура, а ФСБ — это ФСБ.
Мигунов пожал плечами: выпивали, разговаривали, потом Катранов внезапно выключился, упал головой на стол.
— Вы были вдвоем?
Полковник сдержал усмешку. Вчера возбужденный Семаго отзвонился, как только вышел из этого кабинета, и подробно рассказал — что у него спрашивали, да как он отвечал.
— Втроем.
— Кто третий?
— Сергей Семаго, наш однокашник. Вы его вчера допрашивали.
Юра изобразил смущение. Зеленый опер допустил серьезный прокол.
— Что вы пили? Не могли отравиться фальсифицированным спиртным?
— Семаго — коньяк. Мы с Катрановым — текилу. Ее вообще-то трудно подделать.
— Вы не чувствовали потом никакого недомогания, слабости, головокружения?
Симптомы Юра выбирал сознательно, прокладывая и посыпая песочком дорожку к обычному отравлению метанолом, очень удобному для предполагаемого убийцы.
— У меня даже голова не болела наутро, — отрезал Мигунов.
— А сколько вы выпили?
— Сергей глотал фужерами, а мы… Граммов по двести, около того. Я четвертую рюмку допил, Катран — не успел.
— Что-нибудь ели? Закусывали?
— На столе стояли бутерброды с ветчиной. Мы к ним почти не притрагивались.
Юра поджал губы, спросил сухо:
— Не находите ничего странного в такой внезапной смерти? Сидят трое людей, выпивают, закусывают… И вдруг один из них внезапно умирает?
В глазах Мигунова коротко вспыхнуло эдакое гусарское «да как вы, батенька, смеете?..», очень короткая вспышка — и тут же погасла.
— Нахожу, — ответил он ровно. — И странно, и подозрительно. Но прокуратура пришла к выводу, что это сердечный приступ.
— А в семьдесят втором году, в Дичково? Четыре молодых офицера красят статую Ленина, и вдруг один умирает.
Полковник сидел, невозмутимо глядя перед собой.
— Что же вы молчите?
— Но вы ни о чем не спросили. Вы напомнили про несчастный случай с Дроздовым, и все. Что я должен сказать?
— Разве это не странно и не подозрительно?
— Тоже странно и подозрительно. Но и тогда военная прокуратура дала заключение, что Дрозда убило током.
— А вам не кажется странным, что подозрительные смерти сопровождают вашу компанию уже тридцать лет?
Мигунов, прикрыв рот платком, зевнул.
«Культурная, сволочь…» — подумал Юра.
