Юра задумался.
— Может, УБТПЭ?..
Шурочка возвела глаза кверху.
— Не знаю, не разбираюсь я в ваших УБТЭ… Что это такое?
— Управление по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом, — нехотя сказал Юра.
— Ну вот. Оттуда он не вернулся. Оказалось, что его задержали, в офисе был обыск, нашли какую-то экстремистскую литературу, готовят обвинение.
— Я ничего не знаю об этом, — сказал Юра. Ему не нравилось все происходящее.
Она кивнула.
— Вполне возможно. Хотя мне сказали, что ты наверняка приложил к этому руку…
Юра вспомнил искаженное священным гневом лицо Елизаветы Михайловны, Шуриной мамы. Улыбнулся.
— Я догадываюсь, кто это сказал.
— Я не поверила. И не верю сейчас.
— И на том спасибо.
— Не ерничай, — отрезала она. — Это очень серьезно. Мы с Кириллом собирались пожениться в марте.
Юра перестал улыбаться. Выпитый только что кофе застыл внутри. Странно, но он оказался не готов к такому повороту… Неужели все еще не забыл?
— Узнай, где он. Помоги ему, — твердила она, сжимая чашку в тонких пальцах с длинными ухоженными ногтями. Раньше эти пальцы частенько бывали в следах краски, кое-как оттертой растворителем, в каких-то царапинах от резцов, а ногти были коротко подстрижены, чтобы не забивались краска и глина…
— Но я ему не родственник, не брат и не сосед, — сказал он. — И я не начальник УБТПЭ. У меня нет никаких прав для этого. Поговори с его родителями, у них-то права есть, вполне законные…
— Ну что ты опять заводишь эту свою волынку! — Шура раздраженно наморщила лоб, проявив на лице маску последних переживаний. — Какие права? Ждите, дрожите, вам ответят, когда сочтут нужным, — вот и все!
— Так они обращались?
— А как, по-твоему? — шумела Шура, явно не желая прямо отвечать на вопрос. — Или ты думаешь, им все равно?
Юра ничего не думал, да и не его это дело. Он вспомнил, что у Кастинского, кажется, есть кто-то знакомый в УБТПЭ, что-то такое он рассказывал… Но такие расспросы, мягко говоря, не приветствуются… Ладно, там видно будет.
— Я попробую, — сказал он. — Ничего не обещаю, но попробую. Как его фамилия?
Она замялась, потом назвала фамилию.
Юра подумал, что ослышался.
— Погоди. Так он… сын, что ли?..
— Да, — произнесла Шура отчетливо. — Он — сын.
— Не понимаю. А почему же они сами тогда не попробовали… Известные ведь люди в Москве!..
— Видно, до КГБ их слава еще не дошла, — съязвила она.
Юра помолчал, потом сказал:
— Ладно.
Шура сразу встала из-за стола, словно все это время провела в радиоактивной зоне и боялась подхватить несколько лишних миллирентген.
— Домой не звони. Запиши мой сотовый.
Юра записывал, а Шура стояла, напряженно глядя куда-то поверх его головы. Она в самом деле изменилась, подумал он, и не только внешне. С чего-то ему представилась вдруг родня этого Кирилла, семейство потомственных деятелей культуры с известной фамилией, украшающей мемориальные доски в районе исторической застройки, представилась будущая Шурина свекровь, считающая, что волосы вразлет, да еще с шелковой ленточкой носят только плебейки, и что девушки с неухоженными руками как-то не вписываются в их тонкую родовую структуру… Зато они наверняка уважают Кафку. И среди фамильных преданий наверняка отыщется сага о каком-нибудь репрессированном двоюродном прадедушке, как бы извиняющая все материальные излишества потомков.
И, как ни странно, Юре стало жалко и Шуру, и ее родителей, и бабушку Анну Матвеевну. По-настоящему жалко, по-человечески, даже больно за них. И пришла в голову страшная, убийственная мысль: вот будет у него жена, такая, как Марина — красивая, понятная, свой в доску человек… а с Шурой ему никогда не быть вместе, и никогда ее не забыть, вот в чем дело. И всегда бояться за нее. И ничем ей не помочь.
— Я узнаю, — сказал он. — Сегодня же.
Она замешкалась на мгновение, словно хотела что-то сказать, а может, ожидала услышать от него что-то еще. Затем повернулась и молча ушла, даже не кивнула.
«Боинг-767» авиакомпании «Дельта», следующий по маршруту Вашингтон — Москва, приземлился в «Шереметьево-2» с опозданием на сорок минут, что по российским меркам считается посадкой по расписанию, а по американским — задержкой первой степени, не требующей специальных компенсаций пассажирам, при отсутствии у кого-либо из них прямого ущерба или упущенной выгоды, вызванной опозданием.
Но никто из двухсот восьми пассажиров за специальной компенсацией не обращался: все спешили миновать паспортный контроль, таможню и окунуться в привычно-родную или чуждо-экзотическую московскую суету.
