Очередной гость российской столицы — симпатичный мужчина среднего роста, протянул молодой девушке-пограничнику паспорт американского гражданина, хотя имя выдавало его итальянское происхождение. И внешность соответствовала биографической легенде: смуглая кожа, блестящие, как маслины, выразительные глаза, черные, гладко прилизанные волосы с ровным пробором посередине, располагающая улыбка, открывающая ослепительно-белые зубы. Одет он был просто и удобно, как раз для путешествий: удлиненная куртка со множеством карманов и капюшоном, джинсы, тяжелые ботинки на ребристой подошве, через плечо перекинут тощий портплед.
Довольно грузная для своих лет и по-мужски коренастая, старший лейтенант привычно проверила паспорт под ультрафиолетовой лампой, громко щелкая клавишами, набрала на компьютере имя: Витторио Джотти.
Ни по одной базе данных нежелательных лиц Витторио Джотти не проходил, сторожевые листки на него выставлены не были. Его не разыскивал Интерпол, его не подозревали в причастности к экстремистским или террористическим организациям, спецслужбы России тоже не имели к нему претензий. Оставалось сверить личность с фотографией, и пограничница подняла голову, внимательным взглядом осмотрев стоявшего перед окошком человека.
Сходство было полным и несомненным, а главное, американец итальянского происхождения, как политкорректно говорят в США, излучал абсолютное спокойствие и дружелюбие. Но женщины чувствительнее мужчин, и старший лейтенант испытала некоторую настороженность. Она не могла объяснить такую реакцию и, положив руку на въездной штампик, замешкалась. На самом деле ее насторожило отсутствие каких-либо индивидуальных особенностей: лицо мужчины было абсолютно неприметным, описать его или вспомнить характерные черты она бы не смогла уже через несколько минут. Но осознать эту абстрактную причину старший лейтенант не могла и решила, что все дело в устойчивом стереотипе: итальянец в Америке обязательно ассоциируется с членом коза ностра.
Витторио Джотти почувствовал заминку, но не проявлял ни малейшего беспокойства. Он вообще не являлся итальянцем, хотя умел подогнать свою внешность под любую национальность. Но паспорт у него был самый настоящий — более настоящего паспорта существовать просто не может. После провала тридцать лет назад агента Кертиса Вульфа Фирма перестала использовать собственную типографию и перешла на бланки, изготавливаемые Госдепартаментом.
И вообще Витторио Джотти нигде в мире не «засветился» в неблаговидных делах, иначе он сразу перестал бы существовать. Да и Грант Лернер, скрывающийся под этим именем, тоже не был скомпрометирован ни в одной из многочисленных стран, где ему приходилось бывать и проводить свои безукоризненные операции. Именно потому, что они действительно были безукоризненными.
И уж конечно, ни Джотти, ни Лернер не имели никакого отношения к организованной преступности. И пограничница, буравящая обоих пронзительным взглядом, наконец, это тоже почувствовала.
Хлесткий удар, штамп впился в паспорт, оставляя красный прямоугольник, напоминающий след страстного поцелуя.
Грант Лернер по зеленому коридору таможни беспрепятственно вышел в зал прилета, беспомощно потоптался на месте, вглядываясь в шеренгу встречающих, многие из которых держали в руках таблички с фамилиями или названиями фирм и организаций. И, изобразив неуверенную улыбку, подошел к озабоченному худощавому парню, засунувшему руки глубоко в карманы длинного бесформенного пальто. Парень прохаживался взад-вперед и был похож на выслеживающую мышей лисицу. На шее у него висел листок белого картона с надписью черным фломастером в две строки: «Интурист. Витторио Джотти».
— С-дра-ствуй-те! — по слогам произнес прибывший. — Я е-сть Джо-о-т-ти…
Парень оживился и вынул руки из карманов:
— Здравствуйте, синьор Джотти! Добро пожаловать в Москву!
Его английский был гораздо лучше, чем тот русский, который изобразил Грант Лернер.
Они вышли на улицу. Здесь бурлил суетливый водоворот аэропортовской жизни: пассажиры с багажом на хромированных тележках, машины с жадно открытыми багажниками, хаотично разбросанные тележки без багажа, которые собирают в длинные составы и отправляют обратно в зал деловитые рабочие в черных комбинезонах, напряженные лица встречающих, радостные объятия и поцелуи, играющие ключами хищные таксисты-бомбилы. Было холодно, падал редкий снежок, и Грант накинул на голову капюшон своей дорожной куртки.
— Виталий Петрович, у тебя, слышал, знакомый есть в УБТПЭ. Сведи меня с ним, — смиренно попросил Евсеев.
— А зачем это тебе? — спросил Кастинский.
— Человека одного попросили отыскать.
— В общем-то, знаешь, убэтэшники лишь бы с кем разговаривать не станут, кастой себя считают, — озабоченно пояснил Кастинский. — Да и расспросы эти, сам понимаешь… Можно жало в жопу получить…
Юра хотел было послать его подальше, но вспомнил про Шуру и сдержался, буркнул что-то утвердительное, мол, все понимаю, чего уж там.
— А кто просил? — допытывался Кастинский.
