– Понял, – кивнул подполковник, одобряя действия Свешникова. Глянув на теснившуюся в сенях вооружённую челядь Шеина, приоткрыл дверь и сказал: – Ну что, орёлики? На счёт «три»… Раз… Два … Три! Вперёд, мать вашу!
Дёмин и Свешников едва успели отскочить, когда разъярённые холопы и дворовые выскочили во двор, желая поквитаться с ночными налётчиками. Тем более, что те уже особой опасности-то и не представляли. Услышав шум, из кухни выбежали люди второго отряда.
– Живыми брать! Живыми! – заорал Дёмин, понимая, что сейчас его никто не слышит.
Пара злодеев, успевших вскочить на уцелевших коней, всё-таки сумели уйти. Был ещё и третий, но едва он попытался вскочить в седло, как был «упокоен» выстрелом с крыши. Остальных же, пойманных за сараями, в кустах, метелили дубинами, протыкали саблями и рубили бердышами. Дворня вымещала на ночных «пришельцах» и свой собственный страх, и бесконечную ненависть обычного человека к татям и душегубам.
Когда окончательно рассвело, к усадьбе боярина Шеина явился отряд стрельцов, вместе с которым был один из «неприметных» людей государя. К этому времени трупы нападавших, которых насчитали два десятка, успели разложить в ряд, тела – обыскать и внимательно осмотреть. Кого-то узнали, кого-то нет.
«Неприметный», подойдя к одному из тел – здоровенный мужчина в богатом кафтане, с дорогой саблей, – присвистнул:
– Ничего себе! Сам рязанский воевода Захарий Ляпунов! Вот радость-то государю!
– Захарий? – повернулся Дёмин к Свешникову. – А разве Ляпунова не Прокопием звали? Ну, тот, что Ивану Болотникову служил, а потом его же и предал. Вроде он потом Первое ополчение создавал.
– Так Ляпуновых много было. Прокопий, да, Борису Годунову служил, его же и предал, к Лжедмитрию переметнулся, потом Болотникову служил. А потом и того предал. А это брат его, Захарий.
Отведя Дёмина в сторону, историк тихонечко сообщил:
– В
Чтобы не привлекать внимания непонятными речами об истории, которой ещё не было, а может быть, теперь уже и не будет, Свешников с Дёминым прекратили разговор и вернулись к осмотру. Но им никто не попался.
Зато «неприметный», прохаживаясь вдоль покойников, отыскал ещё одну знакомую физиономию:
– И вот этого знаю. Имя запамятовал, но он у князя Тюфякина в боевых холопах служил.
– А Тюфякин, как я слышал, в друзьях у Ляпунова ходил? – поинтересовался Свешников у «неприметного».
– Истинно, боярин, – согласился тот. – Князь вместе с Ляпуновым «Тушинскому вору» служили, а от него уже к государю на службу перешли. Правда, обижен был Тюфякин, что Василий Иванович ему чин окольничего не дал. Прокопий Ляпунов думным дворянином стал, а Тюфякину – кукиш с маслом. Вроде из-за этого они и рассорились.
– Стало быть, не совсем рассорились, если княжеские холопы с рязанским воеводой на душегубство вместе пошли, – заметил Свешников.
– Как знать, – пожал плечами «неприметный». – Иной раз ради важного дела можно и помириться, а потом снова рассориться. Вам, бояре, покойники-то небось не нужны?
– На кой они нам? – фыркнул Дёмин. – Коли тебе нужны, забирай.
– Вот и ладно, – обрадовался «неприметный». – Я их в покойницкую отвезу. Посмотрим, кого-нить опознаем. Может, сам государь-батюшка глянуть изволит.
Когда подводы с покойниками отъехали от подворья, дворня принялась восстанавливать выломанные ворота, ремонтировать покорёженную ограду.
К счастью, брёвен и досок хватало, а поджечь злодеи ничего не успели. Бояре – Свешников и Дёмин удалились в свою горницу, где и устроили небольшое совещание.
– Говоришь, Захар Ляпунов – один из тех, кто Шуйского свергал? – поинтересовался Дёмин.
– Ага, – кивнул историк, снимая с себя сапоги, кафтан и с удовольствием растягиваясь на кровати. – Ещё один интересный факт, господин полковник. Среди тех, кто на нас напал, были люди князя Тюфякина.
– Фамилия смешная. Какая-то не княжеская, – хмыкнул Дёмин.
– Так с фамилиями просто. Дали прозвище, а оно и стало фамилией. Вон, родоначальник бояр Романовых был прозван Кобылой. Потом, конечно, стали говорить, что на самом-то деле он был Камбила, выходец из каких-то там земель, а уже на Руси прозвали «кобылой». Первые пушки, вон, тоже «тюфяками» звали, и ничего. А вообще, насколько помню, Тюфякины – родственники князьям Оболенским. Помнишь – «Корнет Оболенский, надеть ордена!»?
– Помню, – кивнул подполковник, вспоминая, что историк как-то раз долго объяснял, что песня неправильная.
Мол, если бы корнет имел несколько орденов, то он бы стал подпоручиком. Единственный орден, который не давал повышения в звании, был Станислав третьей степени.
– Ладно, суть не в этом. Суть в том, что князь Тюфякин тоже приложил руку к свержению Василия Шуйского. Более того, когда Шуйского насильно постригли в монахи, именно Тюфякин произносил за царя клятву.
– Так монашество-то – дело добровольное, – заметил командир, проявив знание религиозных традиций.
– Вот и патриарх Гермоген то же самое сказал – мол, коли клятву монашескую произнёс Тюфякин, стало быть, мнихом он и стал, а не царь Василий.
