Но если мои амурные восторги и страдания лишь причуда распоясавшегося воображения, если ты вдоволь «натетёшкался», изнывая, то отчего же так больно? Отчего горечь жжёт глаза?
— Дюш… — Ясин голос дрогнул, и девичьи пальцы легли мне на руку, ласково и невесомо. — Мне очень, очень жалко, что всё… всё вот так… Тома сама попросила, чтобы я рассказала тебе…
— А сама? — вытолкнул я.
— Томка не могла, Дюш! — с тревожным жаром выпалила Яся. — Правда! Приехала ко мне, глаза зарёванные… — Она всхлипнула.
— Зарёванные… — рассеянно повторил я, чувствуя слабенькое облегчение. Вот почему неделю назад мы с ней уединились на кухне — Тома хотела нацеловаться вдоволь. На всю весну. — Ладно, Ясь… — вздохнулось мне. — Между нами ничего не было, — я криво усмехнулся, — да ничего и не произошло бы… Слишком мы разные.
По глазам Яси было видно, как ее резануло жалостью.
— Я предлагала Томке остаться, — забубнила она, нервозно тиская платочек. — Пусть бы пожила с бабушкой, доучилась бы хоть… Тут осталось-то! Два месяца. Ну, три, если с экзаменами считать… А она только головой мотала!
— Ладно, Ясенька, — выразился я уж слишком по-взрослому. — Переживу. По крайней мере, школьная любовь у меня была! Уже хорошо… Слушай, а давай поедим? Мама с утра наготовила всего! И запеченный картофель «пайль» с сыром, и бефстроганов, и… — вероломно искушая, я достал из холодильника литровую банку с помидорчиками — «мама Люба» накрутила их в собственном соку.
— Соблазнил-таки, коварный! — шутливо заворковала Ясмина. — Давай!
Отправив латку в духовку, томиться — и томить — я достал и салфетки, и тарелки, порезал свежий хлеб… В общем, запрудил поток сознания.
— А как твои отреагировали на статью? — деланно оживилась Яся, радуясь смене тем. — Радовались?
— О, еще как! — излишне громко воскликнул я. — Радовались, гордились… Кстати, ты смотришь «Очевидное-невероятное»?
— А как же! Конечно… — глаза девушки махом расширились, и она выдавила, еле сдерживая восторг: — Ты хочешь сказать…
— Ага! — ухмыльнулся я. — Узришь в эту субботу.
Яся вскочила, с размаху обняв меня; тут же застеснялась, зарделась, и с чувством вытолкнула:
— Здорово! Ты и Капицу видел?
— Вот как тебя! Там и Колмогоров был… — я неопределенно пожал плечами. — Если честно, Ясь, меня вся эта шумиха не очень радует. Беспокоит больше.
Девушка понятливо кивнула.
— Боишься потерять статус «одного из» и превратиться в «того самого»?
— Офигенная формулировка! — улыбнулся я. — Меня, знаешь, успокаивает, что мы уже кончаем школу — хоть тут всё останется, как было…
— Дюш, — отзеркалила мою улыбку Акчурина, — а кто в классе изменил к тебе отношение? Мы просто радуемся! Вон, Андреев вообще не поменялся — Пашка дружит с тобой, а не с «Тем-кто-доказал-теорему-Ферма»! Ну, разве что Валдис сильно расстроился бы… Помнишь Валдиса? Но он ушел…
Во мне всё болезненно сжалось.
— Валдис умер, — сказал я глухо и отрывисто.
— Да ты что⁈ — выдохнула Яся, бледнея. — Когда?
— Год назад. Попал под машину и… И всё.
— Ничего себе… — пробормотала девушка, беспомощно водя головой. — А я и не знала…
— Мементо мори, — мои губы скривились невесело и жалко. — Моментом в море… Всё! Настроение и так скачет… — Продолжая тему Гайдая, я перешел то ли к Серову, то ли к Данелия: — Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста!
Картошка разогрелась и пыхала сырным духом. Я был щедр: наложил полную тарелку и себе, и гостье.
— Ой, да куда ж ты мне столько! — встрепыхнулась Яся.
— Кушай, девонька, кушай, — умильная улыбка заботливой бабушки далась мне без труда. — А то еще и чаем напою!
Зря Яся переживала — наши юные организмы умололи и мамино изысканное яство, и по изрядному куску пышного пирога. Мы будто заедали неприятности, былые и грядущие. Даже боль от «заочного» расставания с Томой притупилась. Мои губы и руки помнили «зеленоглазку», хранили ее чувственный образ, но и он помаленьку тускнел, отходил во вчера…
— Опять «Источник» фонтанирует… — пробормотал Колби, близоруко щурясь на оторванный факс, упрямо сворачивавшийся в трубочку. — И Карлуччи в гости к нам? — подивился он.
— И Фрэнки, — рассеянно кивнул Дик Леман, — и Уолтерс с Абрамовицем, и даже Грэм Фуллер![1]
— Даже! — хмыкнул Уильям Иган, и задумался.
Картер еще в прошлом году привлек Фрэнка из РЭНДа — и вся операция с «Источником» шла от Карлуччи. Бжезинский — так, вышестоящий супервайзер всей возни, а Карлуччи — планировщик и исполнитель.
— Я чего-то не знаю? — неуверенно спросил Колби.
— Сам не в курсе! — буркнул Ричард. — Фрэнк звонил перед обедом, и голос у него был нервный…
Гулкий коридор озвучил множественное движение, и в кабинет вошли четверо представительных «тихих американцев». В одинаковых черных костюмах они походили на советских дипломатов, всегда очень сдержанных и готовых к провокациям.
— Хэлло! — Карлуччи первым вышел из образа, нацепив ритуальную улыбку.
— На ланч не рассчитываю, — ухмыльнулся Вернон Уолтерс, — но от кофе не откажусь!
— Присоединяюсь! — томно вымолвил Мортон Абрамовиц, валясь в кресло.
