— Ну, так разберись с самим собой! — с чувством сказал я отражению в трюмо и реально озлился на слабака, что трусливо выглядывал из зазеркалья. — А еще лучше будет, если разберешься… ну, хотя бы с Томой. Не с той, с другой Томой, которую ты не спасал! Выясни, почему снова зовешь по фамилии девушку, которой признавался в любви! Или… «никакого романтизьму» даже близко не было? Просто хотел Томочку, а она всё не готова, да не готова… А тут Олечка подвернулась, готовая на всё, вот ты и охладел к рыженькой! Да? Что, «завяли всходы страсти нежной», как помидоры без полива?
Наказав отражение презрительной гримаской, я подхватил заслуженный, потертый кожаный портфель со сменкой, запер дверь и сбежал по гулкой лестнице вниз. Ноги сами несли меня верной, хоженой-перехоженной дорогой, без лишних потуг сознания — свернул, перешел улицу, грузной трусцой одолел дворик проектного института, еще раз угол обогнул — и ворвался в такие знакомые, почти родные школьные двери, фланкированные парой слегка облупленных колонн.
Беспутная, бестолковая суета, помноженная на гвалт, мгновенно поглотила меня, втянула в подвал, под низкий сводчатый потолок раздевалки, в самый эпицентр высокоэнергетического биения жизни.
«Школа — рассадник знаний…»
Зато родимая десятилетка не отягощает злом. Польская смута, неспящие МИД и Минобороны, тектонические подвижки в Кремле — пульс земного шара частит, но в классах он отзывается лишь слабеньким эхом политинформаций. Да и мои страхи, мои тревоги — где они? Их сдувает, как пушинки одуванчика, стоит только звонку на урок забиться в набатном дребезге…
На ступенях, уводящих к гардеробной, я столкнулся с Наташей. Она поднималась с томной грацией пантеры, вышагивая гибко и дерзко.
— Грядёт голубица! — ухмыльнулся я, сбивая девичий настрой.
Стервозные карие глаза сверкнули лезвийным блеском.
— Доброе утро, Андрюша! — сладко улыбнулась Кузя. И махом прижалась ко мне, сбивая дыхание. Шагнула бочком, тискаясь, как будто втираясь. — Тут так тесно… — интимно шепнула она, озорничая, почти касаясь губами моего пламенеющего уха.
И с величавым изяществом вернула на плечо соскользнувшую лямку фартука.
— Кузенкова… — вытолкнул я с хрипотцей, но в самый последний момент догадался, как сравнять счет: — Ты потрясающая девушка!
Глянцевые щечки напротив зарделись, и мелкие Наташины веснушки моментом потускнели, словно растворяясь в наплыве румянца.
— Ну-у, Соколов, — многообещающе затянула Кузя. — Ты у меня все-таки взрыднёшь! — Наметила улыбку и горделиво удалилась.
«И с тобой разберемся!» — мстительно подумал я, с великим трудом подавляя желание догнать — и шлепнуть. По тугому, круглому, вёрткому! Нельзя…
«Да она только рада будет!»
Вот потому и нельзя…
Остывая, я сунул шапку и шарф в рукава тяжелой куртки, повесил ее на крючок, и переобулся. Готов к посеву разумного, доброго, вечного.
Четвертым уроком шел русский. У меня зияли кой-какие пробелы, особенно в пунктуации, поэтому я делил свое внимание между пройденным материалом и нетерпеливым ожиданием большой перемены.
Вроде, и завтракал… Или мой химерический организм счел утреннюю трапезу недостойной себя? Ну, как минимум, недостаточной — юных гавриков и гавриц сколько не корми, всё мало. Растут. Растём…
Класс сдержанно гудел — это позывы отдельных особей сливались в общий голодный стон, в дрожащий хор имени Кисы Воробьянинова: «Жё нэ па манже депюи катр лессон!» И все, как один ёрзали, шаркали, шуршали…
Однако Вера Соломоновна — женщина, на диво терпеливая, ее добродушие неистощимо. И грянул звонок…
Гулявший по классу ропот мгновенно взбурлил, обращаясь галдежом, а чинный порядок смешался в аморфную толкотню. Русичка лишь дремотно, просветленно улыбалась, заполняя журнал, а 10-й «А» вырвался на волю…
— Дюх! — крикнул Сёма, разгоняясь. — На тебя занимать?
— Ага! — мигом отозвался я.
И Резник умчался, унося с собой сочувствующую ухмылку: разумею-де печаль твою, ибо комсоргу надлежит быть спокойну, выдержану и всегда готову. Какая уж тут беготня! Несолидно-с…
Глухой топот по истертому паркету коридора сменился резким клацаньем на лестничной площадке, выложенной плиткой — и загудели пролеты, озвучивая исход!
Этажом выше гремела Тыблоко, гвоздя отстающих да неуспевающих, и я резко ускорился. А то отстану еще, не успею…
— … Пюре с биточками, рогалик и чай! — отдав Карповне талон, я бережно понес яства, высматривая свободный столик.
Стайка семиклассниц у окна как раз вспорхнула, и я тут же заместил убывших.
— У вас не занято?
Держа поднос, мне мило улыбалась Тома. Солнце как раз прорвало облачный фронт, и лучи били прямой наводкой — засвеченные каштановые пряди горели красной медью с золотом.
— Уэлкам! — шаркнул я ножкой по-светски. — Как там Яся?
— Гриппует, — вздохнула Афанасьева, изящно мостясь напротив. — Но температура вроде спала. Хотела навестить болезную, а Яська запретила. Заразишься еще, говорит…
Глубокомысленно кивая, я живо расправился с битками, и подтянул стакан — чаинки кружились в горячей глубине цвета гречишного мёда.
