Надо заметить, что шнапс вмиг развязал язык Катковского, его понесло на откровения, он оказался на удивление открытым парнем, хотя окружающая обстановка требовала как раз совсем другого – секретности, он же по сути был подпольщиком. Подпольщиком-одиночкой, не связанным с организованным подпольем, которого, возможно, и не было в Риге, действуя исключительно по собственной инициативе на свой страх и риск. Думаю, мы с Шульцем в самом деле располагали к доверию, и уже после второго стакана, слегка захмелев, он стал клясться в вечной дружбе и любви. И много чего интересного рассказал про себя и свою семью, которая оказалась весьма не типичной для рижских реалий.
Катковский был на два года старше нас, работал монтировщиком сцены в национальной Опере. Его отец был из так называемых «фольксдойче» и, как я уже упоминал, с достаточно распространенной среди немцев фамилией, которую сын хоть и носил по паспорту, но предпочитал представляться другой, отнюдь не немецкой. Отца он знал исключительно по рассказам матери, да еще по старым фоткам из семейного альбома. В 1940-м году, уже будучи совершеннолетним, тот совершенно непатриотично отказался репатриировать вместе с родителями по зову фюрера в нацистскую Германию. (Из-за любви к девушке польского происхождения, обрусевшей сироте, воспитанной русской семьей.) Таких как он, оставшихся в Прибалтике было более тридцати тысяч. Потом, уже во время немецкой оккупации, был призван в Вермахт на восточный фронт, воевал пехотинцем под Сталинградом в 6-й армии Паулюса, к тому времени ставшего фельдмаршалом, и в декабре 1942 года, как раз перед самым Рождеством, ликвидируя последние очаги сопротивления русских в городе, был тяжело ранен разорвавшейся миной. Стояли трескучие морозы, а санитары подобрали его не сразу, потому он сильно обморозился – немчура воевала без валенок в простых сапогах, набитых газетами. Одну ногу ампутировали… Вернулся в Ригу калекой, женился на девушке, верно дожидавшейся возлюбленного. Носил протез, причинявший массу неудобств и страданий. Несмотря на увечья и болезни, старался оставаться полноценным человеком, добросовестно зарабатывая на кусок хлеба для семьи. Увлекаясь с детства радиоделом, устроился на радиотехнический завод, расположенный неподалеку от дома. Был счастлив в браке, но двух первых детей не уберег: девочка и мальчик умерли в младенчестве. Младшего сына не дождался – за месяц до его появления на свет, умер после долгой тяжелой болезни от увечий, полученных на фронте.
Мы с удивлением узнали, что Катковский – еще и рок-музыкант: он барабанил в группе, игравшую инструментальную рок-музыку, адаптированную под классику, и делая ставку на переработку классических произведений Баха и Вагнера, ну, и других известных классических немецких композиторов, потому группа и называлась Walküre («Валькирия»). В банде, кроме Катковского, играли еще три музыканта – клавишник, трубач и бас-гитарист, все с последнего курса консерватории, ребята молодые, амбициозные, которым стало тесно в рамках академического искусства, вот и понесло их в экспериментальное поле – сплавлять рок с классикой. У них уже было несколько концертных ангажементов, включая несколько в «Дзинтарпилсе» и даже один в «Сплендид Паласе» – пусть короткие, всего по пятнадцать минут перед показом фильмов, зато оплаченные администрацией кинотеатров. Маячил и выпуск дебютного миньона, в творческом багаже имелись профессионально сделанные студийные записи. Крепко поддавший Шульц посоветовал Катковскому обратить внимание на фортепианный цикл Модеста Мусоргского «Картинки с выставки», таивший, по словам пьяненького Шульца, бездну бесценного материала для их группы, просто кладезь будущих интерпретаций. Ничего другого в этот вечер я и не ожидал услышать от своего друга, благо, про ELP не проговорился. Впрочем, реакция Катковского мне была понятна:
– Интерпретировать Мусоргского, со всем моим к нему уважением, в наше время – непатриотично, с таким материалом нас не выпустят на сцену.
Составом группы, выбором репертуара и исполнением исключительно инструментальной музыки Walküre мне сходу напомнила голландскую группу Ekseption, ставшую известной в Европе в начале 70 – как раз на ниве интерпретации классического материала. Но это было в реальном времени, а как с этим обстоят дела в альтернативном? Я поинтересовался у Катковского, говорит ли ему о чем-нибудь название Ekseption?
– В первый раз слышу, – ответил он, – такой группы не знаю. Говоришь – голландская, а почему в таком случае название у нее английское, а не голландское, не говоря уже про немецкое?
Хороший вопрос… Да, действительно, почему? – но ответить, как нужно, по понятным причинам, я не мог, если она – группа Ekseption – и есть здесь в природе, то явно существует под другой «вывеской» и играет, возможно, совсем другую музыку, поэтому я в ответ только пожал плечами.
