Смутившись, кашлянул, прикрыв рот рукою, еле отцепившейся от подлокотника кресла, и добавил уже вполне степенно, так как успел уговорить самого себя, что сон этот не такой уж и страшный, а просто чудной:
— Из крестьян мы…
— А не беглый ли ты, часом? Нонче всяк бежит, — подозрительно прищурилась собака, слегка обнажив при этом подёрнутые желтизной зубы.
— Не можно такое. Я ни от кого не бегу, я в Масковию иду — учиться желаю, — чуть покривил душою Константин, решивший, что во сне не возбраняется немного вильнуть в сторону, тем более что с утренней молитвой всё отмолится.
Елизавета Даниловна слегка улыбнулась и посмотрела на Константина острым изучающим взглядом, от которого у того побежали мурашки по всему телу, затем внезапно смягчилась и предложила ему испить с дороги горячего чаю. Он не смог отказаться и выразил своё согласие неуверенным наклоном головы.
Собака отложила вязание, медленно поднялась с кресла, обнаружив довольно полный стан, и тихо ступая, ушла на задних лапах куда-то в темноту необыкновенно царственной походкой. Впрочем, вернулась она довольно скоро, неся в передних лапах серебряный поднос с двумя дымящимися чашками.
Затем поставила поднос на маленький столик, незаметно затесавшийся между кресел, заняла своё место, взяла в лапу чашку, с шумом отхлебнула и заговорила:
— Одолели дожди. Сыро в усадьбе стало, совсем сыро. Как бы не погнила моя усадьба, как те шнявы. Указывала, чтобы щели зачиняли и мазали, — никто не слышит. Да и то верно — стара я совсем. Были бы дети — меня бы не решились ослушаться. Да Бог детей не дал…
Константин подумал было, что во сне можно и не поддерживать беседу, но собака посмотрела на него вдруг так жалобно, что смолчать в этот момент мог разве только какой-нибудь придорожный камень. Представив себе, что он просто разговаривает с дальней родственницей, юноша осторожно глотнул предложенного чаю и сочувственно вымолвил:
— Оно, конечно, хозяйство вести надобно завсегда с умом и строгостью. И хоромы блюсти в сухости и чистоте. А тех, кто забижает или ослушаться посмел, — сечь милосердно, чтобы ум через все места в голову входил.
Елизавета Даниловна грустно вздохнула:
— Про милосердие никогда не забываю. Наташка Балкша, вон, собакой меня кликала, пока при регентше Аннушке сидела. «Лизка-собака, — кричала, — собака, собака!» И язык высовывала далеко. Пришлось отрезать.
— Язык? — ужаснулся Константин и поспешно перекрестился.
— Его самый, — важно кивнула Елизавета Даниловна и добавила: — Нельзя было сей её ядовитый орган являть на улицу. Да и к лучшему всё — зело тихо в окружении стало. А то, придумала тоже — «собака»! Какая я ей собака?! А я помилосердствовала — не колесовала её, курляндскую подпевалу!.. А могла бы.
— А после языка-то что? — не сдержал своего любопытства напуганный до дрожи в коленях собеседник.
— А после языка уж тогда и высекла. Да и в Сибирь её, матушку, — пущай охолонится. Ништо ей, дуре! — злобно оскалилась собака, немного помолчала и произнесла уже гораздо спокойнее:
— Померла уж, небось. А я всё живу… За верность не умираю, — она чуть пошевелила губами и осенила крестом свои внезапно проявившиеся сквозь шерсть человеческие черты.
Изумлённый юноша заметил перемену, которая всего лишь на миг произошла с его собеседницей, и подумал: «Вот как оно, оказывается, чудно бывает: за иные человечьи проступки и диким псом можно стать, а за собачью верность — человеком. А это ведь отчего всё? А это всё оттого, что напридумывали себе люди мирских законов, да сами же в них и запутались. Есть закон Божий, живи по нему и всегда будешь тем, кем тебя Господь создал».
Елизавета Даниловна и Константин пили чай и наблюдали, как завораживающе мерцали обугленные дрова. Они безнадёжно рассохлись от жара и, как будто бы втайне надеясь приноровиться к пожирающему их огню, изредка вспыхивали с новой силой и тотчас затухали, но неизбежно распадались на куски и постепенно обращались в пепел…
За окнами чуть посветлело — едва заметно, наивно и по-ангельски розово. Елизавета Даниловна достала из складок платья старинный брегет, надавила сверху на пуговку, часы мелодично прозвонили четыре раза, а спустя мгновение — ещё раз.
— Время ещё есть, но оно уходит, — произнесла она тихо, затем встрепенулась и, повернувшись к Константину, как будто бы невзначай, поинтересовалась: — А ты, сударь мой, веришь ли в сны?
Вопрос о других снах показался в такой ситуации комичным, но Константин не решился усмехнуться и ответил, пожав плечами:
— Снится иной раз всякое. И что же, надо верить?
— Да нет же, непонятливый какой! Я про говорящие, вещие сны спрашиваю. Про те, которые предупреждают о чём-то.
Не дождавшись ответа, Елизавета Даниловна продолжила:
— Вот снилось мне давеча, будто царя мужики убили, да всю его семью под корень извели. Страшно как! И грех большой!
Константин вздрогнул всем телом и закрыл лицо обеими руками, как спрятался от чего-то. В голове его крутилось только одно: «За грехи наши, за грехи!» Елизавета Даниловна посмотрела на него с любопытством, замолкла на мгновение, а потом продолжила свой рассказ:
