— Слушай же меня, сударь, и запоминай! Эти золотые монеты с ликами убиенного царя должны быть употреблены только на богоугодное дело и никуда больше!
После этих слов собачий образ собеседницы, временами то проявляющийся, то исчезающий вовсе, окончательно растаял, и перед изумлённым взором нашего путешественника предстала холёная дама довольно молодых лет.
— А какое дело можно считать богоугодным? — спросил поражённый Константин, переместив непрожёванный кусок хлеба за щеку. — Угодно ли Богу, ежели в свою семью вложиться, к примеру?
— А ты философ, сударь! — усмехнулась Елизавета Даниловна. — А вот спрошу тебя так — а коли потом из этой семьи выйдет кто богохульником, татем или кровопийцей? Ну-ну, не заходись, не кашляй!.. Думай сам — этот вопрос не ко мне. Я твёрдо знаю лишь одно — ежели монеты с ликами будут потрачены на зло — даже случайно! — то того, кто поспособствовал этому, постигнет горькая участь и лишения, которые перейдут на его потомков.
После этих слов Елизавета Даниловна перекрестилась размашисто и принялась за чай с сахаром и хлебом, нахваливая еду:
— Ах, какой ароматный хлебец, да горячий чай, да сладкий сахар. Прямо душа радуется.
Это было больше похоже на завтрак, чем на ужин — уже совсем светало, и начинали заливисто щебетать птицы. После бессонной ночи, да после чашки горячего чая с сахаром и хлебом нашего героя снова потянуло в сон. Извинившись перед Елизаветой Даниловной, Константин испросил у неё высочайшего позволения поудобнее устроился в своём кресле и крепко заснул. Он знал, что будет делать завтра, когда проснётся. Золотые лики надо спрятать в камине — сделать в топке, в самом низу, глубокую нишу, положить в нишу пояс и заложить каменьями, перемешанными с песком, с глиной и водой. А затем отправиться в путь, туда, в большой город, в Масковию. Когда же наступит время — а оно обязательно наступит, — он вернётся за золотыми ликами и пустит их только на богоугодное дело.
* * *
Цесаревна Елизавета Петровна очнулась от тяжкого сна вся в поту. Утёрлась маленькой подушкой-думкой, поискала духмяной ручкой кубок с питьём, не нашла и откинулась обратно в постель.
Цесаревну била лёгкая лихорадка. Она лежала и думала: «Надо бы вызвать Лестока, в сём виновен вчерашний куртаг у герцогини Брауншвейгской — видать, просквозило. Да ещё этот говорящий сон… Необразованный крестьянин Константин и я сама рядом с ним — подаю чаи старою облезлою собакою! Да еще и вяжу попонку из своей собственной шерсти!» — Елизавета Петровна приподнялась и села в подушках, мысли потекли чуть ровнее: «Любимая, верная собака Петра Великого, моего батюшки, — Лизетта Даниловна, как он её называл! Нынче чучело её стоит на палочке в Кунсткамере. Наташка Лопухина — головастая, вся неровная, из бочаров, а туда же — статс-дама… Вчера, на куртаге, когда проходила мимо неё, издала звук, как лает маленькая собачка, все засмеялись… и я тоже! Они смеялись надо мною вместе со мною! Как это гадко, гадко!»
Цесаревна хотела было встать, но её вновь одолела слабость, она прилегла и зарылась в подушки, мысли пугали её, растекались в разные стороны и путались. Елизавета сделала над собою усилие и попыталась привести их в порядок. Вдруг в её голове как-то всё перевернулось и стало ясным, но от сделанного ею вывода Елизавета Петровна чуть не лишилась чувств: «Они смеялись не надо мною, они смеялись как обманом победившие Петра Великого, славные дела его и потомков! А это, ведь, отчего всё? А это всё оттого, что погружены в глубину невежества и указов писанных не соблюдают! В Москве надобно учредить университет, да две гимназии для дворян и разночинцев, дабы искоренить полностью тьму неведения на Руси среди всякого звания людей, кроме крепостных! Пусть такие, как Константин, свободно наукой пользуются!.. И этот приснившийся, неведомый мне русский царь, убиенный со своею женою и детьми! Вот, к чему приведёт моё попустительство! Мой сон — это знак, Лесток прав, ждать и сомневаться больше нельзя. И дитя у них заберу, Ивана Антоновича! И язык Наташке вырву! Будет вам Петрова собака, коли так!»
Голубые глаза Елизаветы внезапно вспыхнули диким огнём, как бывало у её батюшки, Петра Великого, она уверенно приподнялась на локтях и решительно крикнула в затворённую дверь своей опочивальни:
— Лестока ко мне, тотчас же!
За дверью послышалось скорое шевеление и быстрый топот удаляющихся ног, как будто за дверью давно и нетерпеливо ожидали именно этого её указания.
