Выдавил человек из себя раба. Глядь — там уже холоп сидит, картоху с огурцами трескает! Свято место пусто не бывает. А раб пошел прочь и заплакал от обиды. Пошто, мол, выдавили, где теперь ночевать, что делать? Жалко. Голодный, холодный. Вернул человек раба обратно. Сидят раб да холоп вдвоем, бьют баклуши. Много набили. И не знают, что с ними дальше делать. Хотели, было, сжечь их, да, слава Богу, не смогли сложить ни печки, ни камина. Человек посмотрел-посмотрел на это дело, да и подкинул им мастерового. Мастеровой обрадовался рабу и холопу, они ему тоже. Взял мастеровой кривые баклуши и давай из них прямые ложки резать. А рабу с холопом интересно стало. Они и присоединились. Ах, как хорошо-то! Мастеровой ложки режет, раб их золотом расписывает, а холоп их по размеру и форме раскладывает. Ложек получилось много. А едоков мало. Пришлось подкинуть в эту компанию ложкаря-музыканта. Ох, что тут началось! Ложек переломали, пока научились играть, немеряно! Зато потом — сплошные песни и пляски! И на душе у человека стало весело! И тепло! — камин же сподобились, сложили! А где же, по-вашему, сломанные ложки жечь?
Полупустой вагон московской подземки мерно постукивал колесами. Я обняла свой мягкий пухлый рюкзачок обеими руками, опустила на него голову и почти задремала. Но вдруг меня как будто толкнуло нечто. Или укололо. Или даже обожгло. Я не поняла что произошло, вздрогнула, распрямилась, открыла глаза и увидела напротив себя девочку лет восьми. Чумазенькая такая, вся растрёпанная, с замурзанными пальчиками и с некрасивым личиком, она скрючилась на краешке сиденья как от озноба. Рядом с ней валялся небрежно брошенный рваный портфельчик, от которого так и веяло страной невыученных уроков. Малышка покачивалась от движения поезда и смотрела на меня таким знакомым взглядом, что мне стало не по себе и я отвернулась. Где-то я уже видела это выражение лица. Было, было. Я посмотрела на свою спутницу ещё раз и чуть повнимательней. Да, вот так же брови взлетающей птицей. Наморщенный лобик. И рот изогнут почти как хомут. Где же, где…
— Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Новослободская», — гулко раздалось из динамиков.
И сразу всё вспомнилось! Это же я сама в детстве смотрела так на незнакомых людей, от которых ждала чуда! Мне тогда втемяшилось, что если пронзительно-обиженно посмотреть на доброго человека, то он прочитает мысли, взмахнёт палочкой и всё исправит. Всё-всё.
А сейчас на меня точно так же смотрит эта крошка. Или я ошибаюсь? Я снова подняла глаза и опять увидела этот взгляд, острый и умоляющий, такой взрослый и вместе с тем по-детски наивный. Ошибки быть не может, девчушка ждёт от меня волшебного тепла. И надо её как-то поддержать. Но как это делается, я не знала.
Не научили меня этому взрослые «тётьки и дядьки», от которых я когда-то ждала хотя бы намёка на то, что я тоже часть их общества. Уловив мои вот такие посылы, они начинали взирать на меня кто с откровенной брезгливостью, кто с нарочитым недоумением, кто с показным равнодушием. И тогда я понимала, что снова ошиблась и не нашла свою фею, сжимала зубы и опять закрывалась от всего мира створками, как устрица. А ведь я пыталась установить контакт не с первым встречным, я выбирала! А сделать это было очень и очень непросто. Мой волшебный человек всегда должен был смотреть только в себя и выглядеть очень растерянным и уставшим. А сейчас выбрали… меня! Неужели я так выгляжу. И чего я сижу? Мне надо срочно что-то сделать! Я суетливо поёрзала на сиденье. Девочка терпеливо ждала.
— Осторожно, двери закрываются…
Дальше я не слушала, я знала, что это моя станция! Резко сорвавшись с места, я в один прыжок очутилась рядом с малышкой, подмигнула ей, улыбнулась, пригладила её непослушные волосы и выскочила из вагона вон, успев увидеть, как потеплели её удивлённые глаза.
Потом, конечно, же шла и проигрывала эту картину раз за разом. Хороша же я была! Интересно, как это выглядело со стороны? Здоровая тётка прыгает по вагону…
Но если честно, то да и хрен с ним, с этим «как это выглядело». Главное то, что я смогла поддержать эту ангельскую мятущуюся душу! И теперь я настоящая фея! Правда, какая-то не очень ловкая, без крыльев и без палочки. Двоечница, наверное. Училась плохо, но экзамен сдала.
Я нашла её сама. Она жила в странном доме, увитом густым плющом так сильно, что в комнатах было темно. Отовсюду, изо всех прокопчённых углов, доносились тихие жалобные стоны невидимых людей. А возле старинного камина сидела мумия. Вся в морщинах помятого вида старуха внимательно посмотрела на меня острыми глазками, прищурилась и почти пропела на удивление молодым, никак не сочетающимся с её внешностью, голосом:
— Ну, здравствуй, здравствуй. Заходи, присаживайся. Сейчас будем обедать…
