— Смотри, защищает!
— Ах, вот ты как, стервозина. Ну, попомнишь… обе попомните у меня! — зло прошептала Татьяна. — Я вас научу, как родину любить!
Этим же вечером женщина обмакнула в Динкину лужу половую тряпку и положила её на лицо дочери, которая уже лежала в кроватке и засыпала.
— Ма, зачем? — полусонная девочка попыталась снять себя мокрое.
— Не снимать! Лежать и нюхать! Будешь знать, сучка, как менять родную мать на чужую собаку!
Вышла из комнаты и рассмеялась тихо, рассыпчато — как манку в пустую кастрюлю кто-то сыпал. Уже из кухни строго прикрикнула:
— Дверь открыта, я всё вижу!
Верка тоже хихикнула. Наверное, это смешно. Жижа щипала глаза, стекала с лица на шею и щекотала, но девочка не смела и шелохнуться. Раз сказано не снимать, значит, так оно и надо. Лежала, терпела, как компресс, и принюхивалась. Ничем противным не пахло: моча как моча. «Ну, ничего, — думала она, — скоро высохнет же! Лишь бы Динке не попало! Интересно, зарычала бы она, если бы увидела, как меня до крови носом в книжку ткнули? Весь рисунок с лебедями и утками тогда залила, распустёха».
Динку мать не тронула. И на следующий день всё пошло своим чередом, как обычно.
Но к началу осени к старому, деревянному дому подъехал грузовик. Дедушка, бабушка, дядька Вовка и мама вдруг разом засуетились, стали выносить из квартиры узлы, мебель и складывать их в кузов. Все ходили, толкали друг друга и смеялись. Ничего не понимающая Верка стояла возле забора и грызла ногти.
— Переезжаете? — подошла к ней Лариска.
Она была лет на пять постарше, жила в этом же дворе, считалась хорошей девочкой и со всей малышней разговаривала на равных.
Верка в ответ растерянно пожала плечами. Она не знала, что означает это слово, при ней такого не говорили.
— Переезжа-аете! Это насовсем, поняла, Безнадёга? — соседка встала рядом и с интересом наблюдала, как носят вещи.
Она потирала предплечье, на котором красовался свежий след от прута. Верка мотнула в сторону ссадины головой и нарочито безразлично спросила:
— Больно?
— Да нет, в последний раз сегодня в войнушку гонялись. Я, Таська и Серёга были фашистами. Наша очередь настала, вот и были. А партизаны нас изловили и отхлестали, — не поворачиваясь, ответила та.
— На виселицу водили? — спросила Верка.
Ей почему-то именно сегодня захотелось озвучить свою осведомленность в этом вопросе.
— Не-а, сегодня обошлось. Старшие против виселицы стали, как и родичи. Алёшка обещался научить «Казакам-разбойникам», так там вообще без пыток. Он рассказывал, там мел нужен, чтобы на асфальте стрелки рисовать, и всё.
— Асфальт только у нового дома. И на дороге, где бегать нельзя, — выдала Верка с умным видом.
— Мы уже придумали палками по песку рисовать. — кивнула головой Лариска.
— Жаль, я больше не поиграю с вами …, — Верка судожно вздохнула.
— Да, жаль.
Лариска вдруг посмотрела на Верку как на отрезанный ломоть, засуетилась, сделала вид что вспомнила о срочных делах и не попрощавшись убежала в соседний двор.
Когда грузовик отъехал, во двор вкатилась легковая машина с какими-то людьми. Из дома вывели Динку на поводке и… отдали им. Отдавал сам дядька Вовка. Сунул поводок в руки чужому человеку и ушёл куда-то во дворы, схватившись за голову обеими руками. Собака стала рваться, но ее укротили. И тогда она все поняла и заплакала самыми настоящими слезами, которые потекли по несчастной морде крупными каплями. Её повели. Она скулила на весь двор, поворачивалась и искала взглядом родные глаза! Но все домочадцы старательно отворачивались и делали вид, что заняты. Верка рванулась к своей лохматой подружке, чтобы предотвратить страшную трагедию, показавшуюся ей случайной ошибкой:
— Не берите! Это же Динка! Она моя!
Но грозный окрик матери остановил её:
— А ну-ка, стоять! Чего это здесь твоё?! Ишь, хозяйка какая нашлась!
За долю секунды женщина оказалась рядом и схватила девочку чуть повыше локтя, чтобы удержать. В это время собаку уже засунули в машину и повезли. Было видно, как Динка пытается выбраться и скребёт передними лапами стекло. Татьяна провожала удаляющуюся овчарку торжествующим взглядом. А Верка тихо и хрипленько плакала, ужасно стесняясь своих слёз. Когда машина скрылась из виду, мать отпустила посиневшую руку девочки:
— Уйди с глаз долой, чёртов нытик!
Прощай, Динка! Прощай, Безбожный! Прощай, детство.
Рождённый Ползать возился в Грязях, когда туда же свалился некто. Упавший с неба, пытаясь вылезть, так измарался, что не узнаешь! Летун смешался с песком и с глиной, обильно сдобрился простым навозом, устал барахтаться бесплодно и вдруг повёл такие речи:
— Вот, понимаешь, летел я к свету, но по дороге случился казус! Хотя, кому я тут распинаюсь? Ведь, ты не знаешь, как славно в Небе!
Кобряк-Ползун проникся чувством и захотелось ему полёта! Ведь капюшон, что за плечами, похож на крылья, что носят в Небо, когда раздуешь его от злобы, перед броском на тело жертвы. И поборовши — не без усилий — желание сожрать добычу, упавшую, да так удачно, Ползун сказал, глотая слюни:
