Андерс приходил еще пару раз. Спящая понятия не имела, в какое время дня или ночи он являлся, но больше они ни разу не разговаривали. Точнее, то нельзя было назвать разговором, ведь все, что он делал — это говорил, что лучше всего будет сдаться и прекратить глупую борьбу, ведущую в никуда. Один раз она попыталась попросить прощения, но воитель грубо прервал ее. Больше он не разливал воду на полу, добавляя унижений. Пить, сжимая зубами стакан и осторожно наклоняя тот к себе, было неудобно, но лучше, чем слизивать жидкость с пола. По крайней мере, теперь она не страдала от жажды и голода. Уж лучше так. Когда трапеза заканчивалась, воитель забирал посуду и молча уходил, оставляя ее одну.
Иногда, когда спать на полу было невыносимо от холода, Этна пыталась представить, что ее согревает огонь. Она не знала, было ли ощущение настоящим или ложным, но ей казалось, что пламя расползалось по ее ослабшему телу, согревая его. Порой она хотела поджечь саму себя. Свою одежду. Чтобы хоть немного согреться и перестать думать о том, сколько еще она протянет в таком поганом положении. Один раз у нее вышло. Ненадолго. Рубашка, загоревшаяся на ней, прогорела всего пару минут, вызвав у Спящей истерический смех. А потом кто-то пришел и потушил пламя, которое совсем не испортило ткани — она чувствовала это. Больше Этна не пыталась вызвать огонь, боясь своей реакции на это маленькое живое чудо. Еще одна такая выходка и она точно сойдет здесь с ума и ни один шаман после будет не в состоянии помочь ей.
Когда дверь в камеру с привычным лязгом отворилась, Этна подумала о том, что вновь пришел Андерс с едой. Хоть что-то хорошее, что произошло за эти сутки. Она была голодна.
— Все еще упрямишься? — раздался голос Кая. Значит, сегодня без еды. Он так давно не приходил к ней. Наверное, был занят своими королевскими делами. Это вызвало у Этны усмешку.
— Как будто есть иной выход.
— Есть. Просто согласись стать моей королевой.
Она услышала, как он приблизился, опускаясь рядом с ней. Рука русала почти что нежно прикоснулась к грязной щеке Этны. Она даже не дернулась, прижимаясь кожей к его ладони.
— Я согласна.
Свет. Такой яркий и ласковый. Она видела три солнца и просто улыбалась. Видела грязную темницу и суровые лица стражников и чувствовала радость. Она могла видеть. Вновь. Мир больше не ограничивался плотной повязкой на глазах. А руки? Она едва ощущала их, когда смогла вытянуть перед собой, больше не чувствуя тяжести стали. Кожа на запястьях была стерта из-за жесткости наручей, но зато она вновь могла двигать своими руками. Кровь, хлынувшая в затекшие и немного опухшие конечности, отзывалась неприятным покалыванием. Но лучше так, чем вовсе не иметь возможности шевелить частью своего тела.
Она сдалась на его милость. Признала поражение. Но лучше так. Зато она свободна и будет сидеть на троне, как ей и положено. В конце концов, она получила то, что заслужила. Отвержение единственного друга, убогая жизнь и монстр под боком, ласково говорящий о том, что она будет величественной королевой.
Коронация была назначена на завтрашнее утро. Как приятно вновь различать день и ночь. А до этого нужно было привести себя в порядок. Швеи и портные торопливо шили их с Каем наряды для коронации. Мастера изготавливали новые короны. Завтра им предстоит явиться пред народом и доказать свою власть. Точнее, просто явить ее. Кай сказал, что в обязательном порядке созвал весь Форланд. Интересно, когда она увидит Калисто в толпе, покажет ли та свое сожаление? Если бы не ее ложь, подобного можно было бы избежать. А когда среди людей континента мелькнет лицо Ауреи, признается ли Этна сама себе, что все это время шаманка искренне желала ей добра и оберегала ее? Если бы тогда она послушала ее, то сейчас Кай так и сидел бы на Западе, а все шло своим чередом.
Собственное отражение в зеркале вызвало жалость. После заключения волосы Спящей были похожи на один большой спутанный и сальный клок прядей. Лицо было серым и уставшим — это вряд ли сможет скрыть даже косметика, хотя служанки и могут попытаться, она с удовольствием понаблюдает за их провалом. Она похудела за эти… семь дней? Кажется, прошло больше, гораздо больше. Впрочем, остро очерченым скулам было плевать на то, сколько времени она провела в заключении. Единственное, что осталось неизменным — это шрамы. Они все также прочерчивали ее лицо, как карандаш бумагу.
