Румянцев подумал о том, что перед поцелуем ему нужно будет выразить как-то свое чувство привязанности, симпатии к Белоснежке, и решительно взял ее руку. Теплая маленькая ладонь и не думала вырываться, только Белоснежка перестала хихикать и замолчала. Румянцев поглядел на экран и захохотал. Сцена действительно была довольно комичная: кавалер шел навстречу невесте с огромным букетом цветов, который держал перед собой, и не заметил открытый люк. Идиотизм! Полнейший! Затасканный момент, а он над ним смеется? Нет, с ним явно что-то происходит.
Эля поглядела на экран и тоже засмеялась, только совершенно искренне, без всяких задних мыслей. Ей было хорошо так, как еще не бывало. Румянцев сидел рядом с Элей, держал ее руку в своей ладони и радовался вместе с ней. Что еще нужно для полного счастья? Чтобы он ее поцеловал.
Это начинает приобретать формы навязчивой идеи. С этим нужно что-то немедленно делать. Эля непроизвольно повела плечом.
– Извини, – прошептал ей на ухо Никита и убрал свою руку.
Ну почему ей приспичило шевелиться именно в тот момент, когда он попытался ее обнять?! Вот дура-то. Теперь он точно к ней не прикоснется. Подумаешь, видала Элька Скороходова таких! Да не видала, не видала, чтобы извинялись и убирали руки. Что ему сказать-то?! Положи немедленно на место?! На ее плечо то есть! Потерпевший главный герой на костылях и в гипсе тем временем обнимал свою экранную возлюбленную. И та терпела и не скидывала его гипс! Румянцев, увидев эту сцену, рассмеялся, а Эльке отчего-то захотелось плакать. Вот так и бывает, смотришь один и тот же фильм, а эмоции выдаешь разные. Во всем они с Румянцевым разные.
На финальной сцене, когда герои самозабвенно целовались, клянясь друг другу в вечной любви, Эльке хотелось рыдать в голос. Румянцев оставил в покое не только ее плечи, но и руку, которую трепетно продержал половину фильма.
– Понравилось?! – довольно поинтересовался он, когда зал наполнился ярким светом.
– Угу, – кивнула головой сиротинушка. – Только в жизни такого не бывает! Или он ее любит, или она его. Оба вместе только в «Ромео и Джульетте», да и то с печальным финалом.
– Разве? – поразился Никита. – А мне фильм понравился. Я и не думал, что он оторван от действительности. Впрочем, свое мнение ты сможешь высказать режиссеру, который выступит после перерыва. А пока мы пойдем и перекусим чего-нибудь в буфете. Если ты не против, конечно.
Эля не была против чего-нибудь перекусить, хотя в местный буфет олигарха было бы лучше не водить. Чашку кофе для него можно будет там найти, но не больше того.
Больше, там было гораздо больше того, о чем она думала. Буфет оказался не буфетом, а выездным отделом ресторана «Астория» по меньшей мере. В других приличных ресторанах Элька не была, да и в «Асторию» попала случайно с подругами.
Румянцев усадил ее за столик, сел сам, и к ним сразу же подбежал официант. Пока господин Безупречность делал заказ, ориентируясь на вкусовые предпочтения спутницы, Элька с тоской думала о том, что все это он устроил ради нее. Старался человек, и ей, следуя законам жанра, следует его отблагодарить. Но каким образом? Устроить ради него тусовку у деда в деревне? Там он уже был и впечатлился. А что она еще может? Только высказать свое положительное мнение о фильме режиссеру. Перед ней же должна выступить целая съемочная группа!
– Как-то неудобно, – прошептала она Румянцеву, – придет режиссер, начнет рассказывать, а в зале только одни мы сидим.
– Думаешь? – искренне удивился олигарх, которому подобная мысль не приходила в голову.
– Конечно, человеку обидно станет, что публики мало, – продолжала гнуть свое Элька.
– Ладно, – согласился Румянцев и позвал Левушкина. – Организуй народ, публику, что ли.
– Так там это, – развел руками подбежавший Левушкин, – милиция всех разогнала, а сеанс последний.
Румянцев смерил начальника безопасности придирчивым взглядом и отвернулся от него. Левушкин покорно опустил голову и пошел организовывать народ, публику.
Клотильда Павловна не всегда собирала бутылки по ночам. Раньше, в те далекие года, которые память уже отказывалась вспоминать, она служила балериной в театре. Легкая, невесомая, она танцевала, как богиня, только мало кто это замечал. Лишь ее подруга Серафима, которая сегодня шныряла по кустам бок о бок с ней и жаловалась на мизерную пенсию почтового работника. Годы летели, вместе с ними сменялась череда мужей, кавалеров, любовников, не оставляя после них ничего хорошего. И вот Клотильда Павловна у разбитого корыта.
– Отличная бутылочка, – повертела перед ее носом Серафима, – за нее хорошо заплатят. Еще с десяток, и можно возвращаться по домам.
Клотильда Павловна кивнула седой растрепанной головой и потуже завязала на шее ветхий шарфик. Да, несколько мусорных баков, и можно возвращаться домой. Хорошо, что быстро темнеет и они успевают собрать свою норму. Шататься по ночам, а тем более собирать бутылки днем Клотильда Павловна наотрез отказывалась. Ей было стыдно. Серафима этого не понимала, но с подругой не спорила.
