Поначалу он едва слышен, и я могу притвориться, что на самом деле его нет. Но затем звук усиливается и вскоре становится таким пронзительным, что я, в совершенном замешательстве, зарываюсь в одеяла и прижимаю ладони к ушам. Отвечать я не хочу. И молюсь, чтобы ко мне пришли на помощь. Мама, фрейлейн Гретхен или даже доктор Блэкрик. Наверняка же до кого-нибудь донесся этот шум? Наверняка никто на этом проклятом острове не может нормально спать из-за мерно мигающего света маяка?
Но, возможно, в таком огромном доме не слышно свиста из моей комнаты. Возможно, луч проникает только в мои окна. Потому что никто не приходит.
Я хочу быть похожей на Беатрис или на моих маму и папу. Хочу встать с кровати, подойти к переговорной трубке и заорать в нее, велев замолкнуть. Хочу выскочить в коридор и захлопнуть красную дверь. Но я не могу этого сделать. Мне слишком страшно.
Однажды я рассказала папе о своих ощущениях. Мы сидели вместе на пожарной лестнице и смотрели на освещенные снизу доверху небоскребы, которые он помогал строить.
— Ты такой смелый, — сказала я, думая о том, как мне было бы страшно оказаться на такой высоте. Высоту пожарной лестницы я выносила только потому, что папа был рядом и держал меня за руку. — Хотела бы я быть как ты.
Его ответ меня озадачил.
— Но ты и есть как я, — ответил он. — Ты разве не знаешь? Всякий раз, когда я поднимаюсь наверх, мне до жути страшно, что я упаду.
Очень долго я лежу в постели, по-прежнему прижав ладони к ушам, и медленно, тихо дышу. Шепотом я вновь и вновь повторяю папины слова, и это успокаивает почти так же, как перечисление страхов из моего списка. Если бы я только понимала, что имел в виду папа, возможно, мне бы хватило духу подойти ближе и прижать ухо к переговорной трубке или выйти в коридор. Но я все равно не понимаю. Как можно быть смелым, если боишься до помешательства?
Когда я наконец отнимаю ладони от ушей, звука больше нет. Не дожидаясь, когда трубка засвистит снова, я выскакиваю из постели, выбегаю в коридор и мчусь вперед, не оглядываясь на красную дверь. Я хочу разбудить маму и рассказать ей, что случилось, но, повернув за угол, резко останавливаюсь, услышав шум.
Внизу, в холле, открылась и захлопнулась входная дверь.
До лестницы остался один поворот, поэтому я на цыпочках крадусь мимо спальни мамы и отчима и, перевесившись через балюстраду, смотрю вниз. На одном из окон у входа портьеры задернуты не полностью. И я вижу отчима: хмурое лицо снизу подсвечено фонарем, который он несет в руке. Надвинув шляпу поглубже, доктор торопливо шагает в сторону берега.
Может, это он стоял за дверью в мою комнату, проверял, сплю я или нет? Уже, наверное, почти полночь, и очень холодно. Куда он собрался? Я должна отправиться за ним — это я понимаю сразу. И неважно, что мне страшно. Чтобы мама поверила, что нам грозит опасность, я должна узнать, что замышляет отчим, а разве можно замышлять что-то доброе посреди ночи, когда кругом такая темень?
Теплое пальто и ботинки, которые я надевала днем, остались у входа, поэтому я одеваюсь, обуваюсь и выхожу на улицу, под порывы ледяного ветра. Луна скрылась за облаками, и пока луч маяка отвернут в другую сторону, во дворе ничего не видать. Мне нужно подождать, когда все вокруг зальет свет, и только потом двинуться по тропинке к реке. Идти получается медленно — я останавливаюсь всякий раз, как становится темно, но лучше уж так, чем поскользнуться и сломать ногу. Наконец я слышу плеск волн и, обхватив себя руками за плечи, застываю на месте. Когда свет возвращается, я спускаюсь к пляжу. Передо мной в обе стороны простирается пустынный берег, и понять, куда направился мой отчим, невозможно, так что я решаю выбрать направление наугад и поворачиваю влево.
Здесь можно запросто споткнуться о камни и упасть — земля неровная, повсюду лед. Поэтому я не отрываю взгляда от земли, медленно пробираясь вперед. И когда луч маяка вновь поворачивается, у меня на глазах берег начинает мерцать.
Красный. Желтый. Зеленый. Голубой.
Я хлопаю глазами: разноцветные искорки вспыхивают и сияют в темноте, словно здесь устроили танцы маленькие пикси, засеяв песок звездным светом. Наконец я понимаю, в чем дело. Выброшенные на берег стеклышки. Сейчас отлив.
Воздух меняется, становится холоднее. Ветер задувает с Ист-Ривер. И когда луч маяка поворачивается в мою сторону, когда я снова опускаю взгляд — вот тогда я вижу то, чего лучше мне было не видеть. У меня от страха цепенеет всё тело.
Следы.
Следы, идущие
На мгновение песчаная полоса передо мной озаряется светом. Отпечатки ног отчетливые, глубокие — такое чувство, будто они появились несколько секунд назад.
Босые ноги. Маленькие ступни. Похожи на детские.
Прежде чем свет угаснет, я пробегаю взглядом по цепочке следов, которые теряются под накатывающими волнами. Отпечатки пересекают берег до места, где начинаются камни, и исчезают.
Они ведут к темному силуэту здания больничного корпуса.
