Я пячусь на шаг, другой, а потом поворачиваюсь и пускаюсь бежать со всех ног, тихо вскрикивая с каждым вдохом. Впереди в стене вижу зазор и мчусь к нему. Но тут замечаю кое-что еще — над водой — и, оскальзываясь на камнях и запнувшись, останавливаюсь.
Остров Саут-Бразер.
Меня снова охватывает страх. Сердце сжимается в груди.
— Папа…
Я не хотела произносить это вслух. Не хочу вспоминать. Но внезапно я вижу папу рядом с собой на нашей пожарной лестнице: он скручивает папиросу, зажав под мышкой книгу, и показывает мне на виднеющиеся на горизонте очертания — других районов Нью-Йорка, зданий, которые с каждым годом вырастают всё выше, островов на Ист-Ривер.
Папу всегда увлекала история Норт-Бразера и Саут-Бразера. Он рассказывал мне, что, когда в начале 1600-х годов освоили здешние земли, два этих острова называли «Компаньонами». Меньшим островом, Саут-Бразером, владел местный пивной магнат и политик, полковник Рупперт. Как и мой папа, этот Рупперт был большим почитателем бейсбола. Он годами тщетно пытался купить команду «Джайентс». Когда папа узнал, что у Рупперта есть летний загородный дом на Саут-Бразере, его захватила мысль увидеть его собственными глазами.
— Наверняка там полным-полно всяких памятных вещиц, — с горящими глазами говорил папа. — Фотографии, бейсбольные перчатки, подписанные мячи… Такой клад — предел желаний любого грабителя.
Я кривилась.
— Ну, пап…
— Если плыть по течению, то, наверное, не так уж сложно будет доплыть дотуда от Норт-Бразера, — не унимался он.
— Пап, ну, пожалуйста.
— Только имей в виду, медсестер из Риверсайда надо остерегаться. Сама знаешь, какие они бывают. — Он мне подмигивал, поглядывая через окно в квартиру на маму, и снова принимался скручивать папиросу, листать книгу или смотреть на реку. — Впрочем, я бы не попадался им на глаза, плыл бы на приличном расстоянии от берега. И оглянуться бы не успел — как уже Саут-Бразер! А потом заглянул бы в окна дражайшего Рупперта. Разве такой богач вроде него упомнит, где что хранится? Вряд ли он даже заметит, если пара вещиц пропадет.
— Пап! — в ужасе восклицала я.
Эта игра продолжалась еще некоторое время — папа не соглашался, как бы я ни умоляла, пообещать мне, что он никогда не решится на подобную авантюру. Он постоянно оставлял меня в сомнениях.
— Может, на следующей неделе доплыву, если тепло будет, — поддразнивал он.
Сейчас мне тошно при мысли, что я попала на остров Норт-Бразер без него.
Но когда я смотрю на единственное различимое с этого берега строение на острове Саут-Бразер — причудливую бесформенную глыбу — и мало-помалу осознаю, что я на самом деле вижу, мне становится еще хуже.
Груды поломанных черных балок. Покореженная дверь. Провалившаяся крыша. Засыпанные снегом кучки пепла.
Дом Рупперта сгорел дотла.
При виде обугленных руин загородного дома полковника Рупперта я чувствую, что часть папиной натуры, которую я любила, сама о том не подозревая, исчезла навсегда.
Я любила, когда папа мне пел. Любила, когда он расчесывал мне волосы возле камина. Любила, когда он не понимал длинные слова в книгах. Любила, как он вселял в меня чувство, что я самая умная на всем белом свете, когда я помогала ему прочесть эти слова. Еще любила, когда он выпивал лишку и начинал дурачиться, и тогда мама просила его угомониться. Любила, когда папа поздно вечером после работы приносил домой сырые устрицы, которые он покупал на улице с ручной тележки, и будил меня — только меня одну! — чтобы вместе съесть их, сидя на пожарной лестнице под звездным небом.
За всё это и многое другое я любила папу.
Но я любила в нем и недостатки.
Его безрассудство. Его вечное подтрунивание над моими страхами. Его нелепые, глупые мечты.
И сейчас у меня такое чувство, будто эта часть — эта папина часть — тоже сгорела дотла вместе с домом.
Мне больше не хочется идти куда я собиралась дальше. И расследовать подозрительное поведение доктора Блэкрика тоже не хочется. И меня больше не волнует, что за мной следит кто-то страшный и что ночью я слышала необычные звуки. На глаза наворачиваются слезы, и я резко смахиваю их варежками. Сейчас мне хочется только одного — вернуться домой, подняться в свою комнату и забраться в постель.
Снег валит сильнее. Пухлые комковатые хлопья сбиваются на земле в кучки. На южном конце Норт-Бразера высится белый маяк. С берега видны сложенные в поленницу дрова и лодка смотрителя. Еще маленький высохший сад. Наверное, если идти вперед вместо того, чтобы возвращаться той же дорогой вокруг острова, я быстрее доберусь до дома. Так что я начинаю прокладывать путь сквозь снег. Но иду я очень медленно. И дело не только в погоде. Просто я не могу перестать плакать. Всё вокруг искажается и расплывается. Я снова и снова смаргиваю, чтобы прогнать слезы. И это странно, что я плачу, — ведь на самом деле я ничего не чувствую, совсем ничего. Я уже давно не чувствовала ничего, кроме страха.
С реки вместе с ветром летят ледяные брызги. Снег всё гуще. Дальше вытянутой руки ничего не видно. И вдруг мне снова кажется, что за мной следят. Но на этот раз ощущение сильнее.
