Я вспоминаю шлифованные стеклышки в доме и ночные прогулки отчима по пляжу, вспоминаю записи, найденные в его кабинете. Доктор Блэкрик заступил на должность главврача спустя несколько месяцев после выпуска этой книги — спустя несколько месяцев после того, как напечатали эту фотографию, на которой он ищет среди погибших свою семью.
Я стараюсь успокоиться. Меня переполняют чувства. Но я близка к финалу — и должна закончить начатое и ради Кэтрин, и ради себя.
Вырезка из газеты на немецком — судя по дате, она вышла через несколько недель после трагедии.
После того как папа увидел на реке горящий пароход, он говорил об этом не переставая. Он следил за заметками в газетах, но американским газетчикам быстро наскучила эта тема. Безусловно, случилась трагедия, но тем не менее все жертвы оказались иностранцами. А на горизонте маячила война, и нужно было писать о политических скандалах и о том, почему женщинам не следует давать право голосовать.
Но разве немецкие газеты Нью-Йорка могли писать о чем-то другом? Такое горе не проходит ни за несколько недель, ни за несколько месяцев, ни за несколько лет, ни даже за несколько десятилетий. Об этом будут помнить следующие поколения. За один день они потеряли всю свою общину.
Я смотрю на колонку, пробегая глазами незнакомые слова. В центре напечатаны две овальные картинки в цветочных рамках. У женщины волосы уложены в высокую прическу, а спереди завиты кудряшками. На воротничке круглая брошь. Со второго портрета на меня глядят в упор темные глаза девочки.
Я ожидала этого. Я уже догадалась, что найду на этой странице. И все же мое сердце сжимается от боли.
Потому что я узнаю эти глаза, эти тонкие брови. Узнаю волосы, заплетенные в косу, и усмешку.
Под портретами написано:
Мне и без знания немецкого понятно, что это значит. И всё остальное тоже можно не переводить. Это жена и дочь доктора Блэкрика. Они погибли на пароходе «Генерал Слокам».
Я сидела около папиной постели. Мне было семь. Осень только началась, и в квартире было прохладно, поэтому мы закутались в одеяла и читали вслух книжку Артура Конана Дойла. Она называлась «Собака Баскервилей». По правде говоря, там попадались сложные для нас обоих слова, но я изо всех сил старалась помогать папе их разобрать.
— От… отпечатки? — неуверенно спросил папа.
Я наклонилась и вгляделась в страницу.
— Да, верно.
Папа поднял книгу поближе к себе, довольно ухмыляясь, и вдруг закашлялся.
Встревожившись, я закусила губу.
— Может, хватит на сегодня? Мама сказала, тебе надо отдыхать. Да и история становится страшной.
Папа улыбнулся.
— Хочешь сказать, интересной? Давай закончим главу. — Он откашлялся. — Так, где мы остановились… Ага. «Отпечатки. — Мужские или женские? — Доктор Мор… — Папа запнулся, быстро посмотрев на меня. — Доктор Мортимер, — он опять самодовольно ухмыльнулся, — бросил на нас мимо… мимо-лет-ный взгляд, и проговорил почти шепотом: “Мистер Холмс, там были отпечатки лап ги…”». — Папа нахмурился и сощурился. В конце концов он сдался и показал мне страницу.
Я принялась разглядывать слово. Несколько раз мысленно произнесла его и наконец с уверенностью сказала:
— Гигантской.
Папа подмигнул мне.
— Какая же ты у меня умница. — Он снова закашлялся и перевел взгляд на страницу. — «Там были отпечатки лап гигантской гончей!»
Я ахнула, а папа тут же мне улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Конечно, история была жуткая, но я так гордилась папой, что даже и не думала о страхе. Вот только, когда папа зашелся непрерывным кашлем, я перестала улыбаться. Забрала у него книгу и подала стакан воды.
— Тебе нужно отдохнуть, — повторила я. Папа отмахнулся.
— Если Беатрис хочет стать сыщицей, — сказал он между глотками воды, — не стоит ей читать истории о Нике Картере. Шерлок Холмс поумнее будет.
— Они ей нравятся, потому что короткие. Она хочет поскорее разгадать загадки, чтобы узнать, чем всё кончится.
— Хороший сюжет занимает порядочно времени, — сказал папа. — Нужно медленно подогревать интерес.
На столе рядом с нами лежала газета со статьей о бейсбольной команде «Джайентс» — там рассказывалось, каковы их шансы в предстоящей мировой серии, которую они выиграли в прошлом году. В статье приводилась всякая статистика по папиным любимым игрокам. Я подумала, ему понравится, если я почитаю статью вслух, тогда ему не придется говорить и горло отдохнет. Но начать я не успела: красная дверь открылась, и в комнату вошла мама с чашкой чая и тонким стеклянным термометром.
— Мне уже пора уходить, — сказала она.
Папа уже долго болел. Иногда ему становилось лучше, но потом он снова терял аппетит и выглядел уставшим. С недавних пор его состояние сильно ухудшилось. У него часто бывал жар. Он беспрерывно кашлял. Мама вызвала лучшего врача, которого мы могли себе позволить, но тот отмел ее подозрения, что папа серьезно болен.
— Он дымит как паровоз. Да и пьет наверняка, — заявил доктор, оглядывая нашу скромную квартирку.
