На следующий день, едва на востоке высветилась розовиной тонёхонькая радостная полоска, как с севера, со стороны далёких гор, примчался резвый ветер, обварил секущим холодом разнеженную, распаренную со сна землю, заставил умолкнуть затянувших было свои песни птиц, покуражился немного над Никитовкой и ускакал на юг.
Тишина царила недолго. Вслед за ветром приплыли разбухшие круглобокие тучи, и посыпал дождь – холодный, мелкий, липкий, вызывающий ощущение чего-то недоброго, тревожного, затяжного, чему, пожалуй, и названия-то не было.
На лице Зеленина за одну ночь собралось столько морщин, сколько может быть уготовано человеку разве что на всю жизнь; они глубоко изрезали лоб, щёки и были похожи на боевые шрамы. Когда Татьяна Глазачева вошла в правление, председатель стоял у окна, глядя на посвинцовевшее недоброе небо, пришёптывал что-то, – кажется, матерился. А может, и не ругался, но губы у него странно приплясывали.
Глазачева кашлянула, и председатель оторвался от окна. Подобрался. Губы у него поджались.
– Самое первое дело тебе, Татьян, – убрать и вывезти хлеб.
– Под дождём? Мокрый? Да такой хлеб, что на поле, что и в деревне – всё едино: сгниёт. Его ж сушить надо.
– А ты не дай сопреть. На каждый дом, на каждую семью выдели по толике, по снопу, по два, по пять – где сколько народу на сегодняшний день имеется, в зависимости от этого и выделяй. Пусть хлеб в избах высушат, до кондера доведут. Если мы, мужики, к зиме Гитлера не расколотим, не вернёмся, придётся вам, бабам, на этом хлебе сидеть, голод одолевать. А вернёмся – беду поправим, в степи коз набьём, в воде рыбы наловим, – выкрутимся, одним словом. – Зеленин вздохнул. – Но подсказывает мне моё магнето, хрипучее и наполовину уже изношенное, – председатель похлопал рукой по левой части груди, забрал рубаху в кулак, – чует механизм, что Гитлера к зиме не одолеем. Так что готовьтесь, бабы, к лиху. Ты, Татьяна, тяни до моего прихода лямку, – зачастил он неожиданно. – Если не убьют, приду, благодарен тебе за работу твою честную буду.
– Я же баба, Зеленин, ну какой из меня председатель? Ба-ба, она, ведь не головой, а сам знаешь чем думает!
– Невысокого же ты мнения о себе. Невысокого. Ну да ладно, делать нечего. Принимай бумаги!
