Придя домой, Шурик Ермаков стянул с себя рубашку, аккуратно повесил её на спинку стула, так же аккуратно повесил брюки, сел за стоп, положил голову на руки и задумался. Что ожидало его завтра, послезавтра, через неделю, через месяц, через полгода? Ему на рыбалку бы ходить, ловить тепло последних летних дней, в степь на лошадях в ночное ездить, жечь костры, прислушиваясь к тихому храпу пасущих коней, а тут…
– Будешь, Шурёнок, молоко на ночь? – тихо спросила его мать. – Выпей кружку.
– Нет. Спасибо.
Мать прогремела махотками – глиняными крынками, перелила что-то из одной в другую, спросила, не меняя голоса:
– Как жить дальше-то будем?
– Не знаю, мам, – шёпотом, будто ему перехватило горло, ответил Шурик.
– Делать что намерен, командир, штаны из дыр? – выкрикнул из глубины избы Вениамин. Сьёрничал: – Пыр-сидатель.
– По шее получишь, – не поднимая головы, предупредил Шурик.
– Был бы жив отец, он тебе ни за что бы не дал влезть в это дело. Веня правильно подметил – штаны из дыр, – сказала мать. – Шутку-ить какую выдумали: дитё председателем назначили.
– Не назначили, а избрали, – поправил Шурик.
– Лях один. Вот начнут с полей воровать зерно, и ничего ты тут не сделаешь – тогда всё едино будет: избрали иль назначили. Отвечать придётся. Голыми останемся. Ещё, не дай бог, казённый дом уготовят. Отберут хозяйство – тогда поголодаем, покукарекаем. Эх, нет отца!..
Отца Щура помнил смутно. Как-то весною отец поехал в предгорья за мясом, в богатое алтайское село и, когда возвращался назад, попал в полую воду, хлынувшую с гор – утонул вместе с конём. Нашли его через месяц – вернее, уже не отца нашли, а вздувшийся труп с рвано объеденным лицом в дырявой расхристанной одежде. А коня, сбрую, покупки так и не отыскали.
Помнил еще Шурик, что отец был быстр на ногу, разговаривал мало, никогда не смеялся, в жизнь детей совсем не вмешивался. На лице у него был синеватый глубокий рубец – след колчаковской шашки: батя воевал вместе с Елистратом Глазачевым в одном партизанском отряде.
– А ему и отец не указка, – снова подал голос из тёплого ночного сумрака младший брат.
– Помолчи! – повысила голос мать на Вениамина.
Шурик неожиданно подумал, что, пожалуй, полегче ему будет работать со взрослыми – те люди с пониманием, да и привыкли подчиняться, а вот пацанве – Вениамну да Юрке Чердакову придётся объявлять войну. И вполне возможно, дело до кулаков, до кровинки дойдёт. Вон Венька как в темноте ворочается, успокоиться ни за что не хочет. «А придётся, братец! Понял?» – Шурик напрягся лицом, поднимаясь из-за стола.
– Иди спать, правильно, – сказала ему мать. – Утро вечера всегда мудренее, встанем завтра – разберёмся. Ох, чует моё сердце, чует: неладно всё получиться может, вот. Старики на этот счёт верно сказывают – берегись бед, пока их нет…
