– Во, ещё одна подсобница по каше с маслом объявилась, – хохотнул дед Петро, – спецьялистка пироги с мясом лопать.
– Молчи уж! – прикрикнула на него Клава Овчинникова.
Оглянувшись, Шурик увидел стоящую в дверях конторы Татьяну Глазачеву.
– Ну чего?.. Отпустили? – кинулась к ней Клава Овчинникова. – Почему так долго держали?
– Почему, почему? – дед Петро обернул самовязом горло, поднялся. – По кочану да по кочерыжке. НКВД – это не тёща.
Татьяна, сощурившись, пробила деда Петра злым взглядом насквозь, но сказать ничего не сказала.
– Председатель, можно тебя на минуту? – раздался тонкий, дребезжащий голос, когда все уже разошлись. Шурика звал почтарь Козырев. – Разговор у меня короткий, хотя и с глазу на глаз.
Вид у почтаря, вопреки обыкновению, был невесёлым, каким-то линялым. В руке он держал вырванный из ученической тетрадки лист, исчерченный косыми линейками. Шурик подумал невольно, что тетрадка-то – из довоенных запасов почтаря, такие ныне в магазине не продают, скоро школьники вообще на газетах писать будут.
– Вот тебе моя письменная бумага, – почтарь Козырев протянул Шурику тетрадочный лист, – а вон тебе моё имущество, – он повёл головою в сторону стоявшей за окном таратайки, на которой ездил в район за почтой, – принимай дела и назначай на моё место другого человека. А я – во как наелся, во! – почтарь попилил ребром ладони по горлу. – Хватит. Нахлебался.
– Что случилось? – хмуро спросил Шурик.
– Не могу я в деревню похоронки возить… Понимаешь, председатель, не могу. Глянь! – он засунул руку в карман, достал несколько служебных конвертов желтоватого, деревянного какого-то цвета. Все конверты были одинаковыми, словно их отправил один писарь из одной воинской части. – Опять пришли, проклятые. Извещения об этом… об гибели, целых четыре штуки. Словом, не могу я. Сил больше нет. Ослобоняй от должности, председатель.
– Ты же не мне, а конторе связи подчиняешься. Причём тут я? – Шурик, вытянув голову, пытался разобрать, кому же адресованы похоронки.
– Я поперед всего деревне подчиняюсь, а потом уж конторе. Кого деревня на этот пост выделит, того контора связи и утвердит. Чего глядишь? Похоронки как похоронки… Вроде бы и ничего особого, а столько слёз. Тьфу, чёрт! – Козырев поднёс конверты к лицу Шурика. – Вот! У Сеньки Зелёного отец погиб.
Шурик почувствовал, что у него невольно задрожала щека: ох, как кучно бьёт смерть. Давно ли у Сенечки дядя был убит, теперь вот отец, тихий и неприметный мужик, всю жизнь проработавший в колхозе кладовщиком.
– А-а-а, – с горьким торжеством протянул Козырев, – вишь, портрет у тебя сразу вытянулся. А мне каждый раз приходится такие лица видеть. Потому я не могу работать. В поле лучше буду навоз возить. Ослобоняй от должности!
– Терпи, дед, – моляще, тихо, чуть ли не шёпотом попросил Шурик, – ну, потерпи ещё немного, – и видя, что Козырев не отвечает, уныло свесив голову на грудь, будто извозчик, у которого подохла лошадь, Шурик приподнял зябко плечи, шагнул к выходу, почувствовав свою никчемность, неприкаянность, неожиданную отъединенность от людей: ведь сейчас почтарь раздаст конверты, и Шурик ничем не сможет помочь бабам, которым пришли похоронки. А потом, у него и у самого так всё натянуто внутри, на последнем пределе находится, что надави малость – и надорвётся он. А если лопнет в нём жила, позволяющая держаться пока на ногах, тогда пиши пропало…
– Ты куда, председатель? – крикнула вдогонку Кланя Овчинникова, когда Шурик уже вышел за дверь. Закудахтала девка: куда, куда? На Кудыкину гору.
– В поле пойду, землю хочу посмотреть, – ответил Шурик, натянул на голову картуз.
– Деда Петра с собой возьми, он специалист по земле выдающийся… А, председатель! Враз определит, поспела почва для сева, али нет. Метода у него своя, специально разработанная, есть.
Было слышно, как крякнул дед Петро, вскидываясь, закрутил по-птичьи головой, а на лице недоумение проступило, вопрос: это как же, каким макаром он в специалистах оказался?
– Что за метода? – спросил Шурик.
– Очень простая, – тут Кланя Овчинникова не сдержалась, прыснула в сложенные ковшиком ладони, – стягивает дед с заду своего портки и садится голым местом на землю. Ежели жопа льдом покрывается – значит, рано ещё сеять, ежели земляника из-под пупка начинает прорастать – самая пора, значит, земелька нагрета, тепло в ей имеется.
Грохнули все, никто не выдержал, у бедного деда Петра даже слёзы из зениц выбрызнули, он затряс бородой обиженно, беспомощно – чуть волосы из бородёнки его не посыпались, но удержались, слава Богу… В следующий миг дед Петро, несмотря на обиду, сообразил, что обижаться в данном разе – последнее дело, если обидится – его и дальше на смех поднимать станут, заедят, таков закон деревенского «опчества», да и бабы есть бабы, спрос с них маленький, штанов с ширинкой они не носят… Чего с них возьмёшь?
Дед заулыбался, морщиня лицо и показывая острые и чистые, как у молодого парня, зубы.
