Коля был согласен, вообще-то, но решил, что ночь раздумий ему в любом случае не помешает. Если только…
– А в тюрьму меня опять повезут в мешке номер два? – он вздрогнул, ощутив на лице вязаный сумрак.
– Боюсь, что да, – грустно вздохнул министр, – но знаешь, что? Ехать тут пять минут от силы. А в камере, когда на тебе его оставят, чтобы ты всю ночь лежал смирно, а не разгуливал туда-сюда – сними этот мешок. Но запомни, не раньше, чем доберешься до камеры и останешься один!
– В смысле? А магнетрон? (И как он запомнил это название?)
Министр долго молчал, улыбаясь тонкими, нитевидными губами.
– Магнетрона там нет. В мешке номер два – обычная свинцовая чушка. Это, знаешь ли, тест. Если человек способен подчиняться… Если он дорожит своей жизнью, не пытается казаться смелым и отчаянным – он не снимает мешок.
– А если снимает?
– Тогда ему надевают мешок номер три.
---
Когда дверь за очередным конвоиром – на этот раз молчаливым и довольно щуплым – закрылась, Коля, стараясь унять дрожь в пальцах, стянул с головы мешок.
Его окружали кафельные стены приятного зеленого цвета. В комнатке (назвать ее камерой не поворачивался язык; камера должна быть с цепями, крысами и надписями на стенах) стояли кровать и стол. На столешнице с алюминиевым ободком – как в кафе! – стоял ужин в коробках из фольги и пакет сока, томатного, незнакомой марки. В углу стояла душевая кабина с тяжелыми стеклянными створками и кучей блестящих хромированных рычажков.
Коля пнул лежащий на земле мешок номер два – тут же, впрочем, пожалев о своем поступке – и отправился, прихрамывая, в сторону кровати. Он едва успел сесть на застонавший матрас, как тут же снова вскочил: из ниоткуда раздался хриплый утробный голос:
– Добро пожаловать, мальчик. Давненько они никого сюда не сажали…
Обладатель хриплого голоса родился в Верхней Москве в годы повального увлечения заграничными имена. Детей появлялось на свет немного, и родители подчеркивали, как могли, уникальность своих отпрысков, называя их Стивами, Марками и Джессиками.
Отец был видным работником посольства и, как это тогда называлось, борцом с последствиями Обрушения, так что завести ребенка ему разрешили сразу же, по первому запросу. Мальчик, появившийся на свет через год, получил имя Крис – к счастью, сверстников у него было немного, а братьев и сестер не было вовсе, поэтому он дожил до десяти лет, не задумываясь о том, как легко его имя переделывается в «Крысу».
В год, когда Крис должен был оставить дом, родителей и любимую гувернантку и перебраться в частную школу на каком-то далеком острове, вдруг случилась трагедия: машину его отца обстреляли неизвестные террористы, которых так и не поймали. Поговаривали, что это были друзья и родные «последствий», с которыми отец Криса когда-то «боролся».
Глава немногочисленного семейства скончался, так и не приходя в сознание. Овдовевшая мать получила солидное содержание, но вскоре тоже умерла – от цирроза печени, как объяснили зареванному подростку Крису равнодушные доктора. Мальчику было тринадцать, и он, по закону, должен был прожить год под опекой хмыря, назначенного государством (впрочем, довольно милого), прежде чем стал бы хозяином квартиры и полноправным гражданином Верхнего Мира.
Но он так и не стал – ни хозяином, ни вообще кем-либо. В результате сложной интриги, зачинщик которой был неизвестен ему до сих пор, Крис оказался сначала на улице – без разрешения, разумеется, – а потом и в тюрьме. В зеленой камере с душевой кабиной в углу. За год, что он там просидел, к нему не пришел ни один посетитель, хотя когда-то у его отца было много друзей и коллег, и некоторые даже приводили своих детей к ним в гости. Очевидно, кто-то очень старался, чтобы всякая память о Крисе исчезла. И однажды – перестарался.
---
Впрочем, он не знал, что произошло на самом деле: то ли снаружи случился какой-то переворот, то ли в тюрьме отказал какой-то компьютер. А может, кто-то действительно вычеркнул запись о нем даже из Списка Запрещенных Детей. Но в какой-то момент тюремщики, до тех пор навещавшие его трижды в день, просто перестали приходить. Доставка еды по-прежнему работала: из щели в стене исправно выдвигался поднос с горячим обедом, откуда-то сверху падали прочные картонки с соком и молоком (Крис никак не мог поймать момент их появления, хотя несколько раз специально ждал, сверля глазами потолок). Но в остальном складывалось ощущение, что о существовании пленника забыли. С одной стороны, ему это было на руку: приближался день четырнадцатилетия, и если бы все шло, как раньше, то его бы наверняка казнили. Но с другой стороны, сидеть в камере до старости и питаться однообразными котлетами и лапшой ему тоже не хотелось.
И он стал готовить побег.
Он исследовал каждый миллиметр камеры, исцарапал ногтями каждую щель, подолгу сидел в душевой кабине, пытаясь выломать решетку стока. Металлический унитаз казался неприступным, но он даже его пытался сдвинуть. Однако помогла ему, как это часто бывает, случайность, а вовсе не упорство или до мелочей продуманный план.
