В эти первые дни войны, в разговорах с родными и знакомыми, с которыми я встречалась, постоянно возникал вопрос об эвакуации. Одни соглашались со мной, другие возражали, считая, что лучше оставаться на месте, среди родных стен, чем попасть из огня да в полымя. У мужа моей родственницы Юдит советская власть отобрала большой продуктовый магазин и выгнала его на улицу. Он и слышать не хотел об эвакуации в Россию. Врач, у которого я жила, тоже не собирался никуда уезжать, считая что немцы не могут быть хуже русских, неделю назад выславших в Сибирь знакомых ему добропорядочных людей, даже не позволив им подготовиться к дороге. Среди депортированных были видные деятели еврейской общины Риги и известный ученый, признанный специалист в области криминологии профессор Минц.
Тогда еще ничего не было известно о намерении Гитлера и его приспешников заняться «окончательным решением» еврейского вопроса, которое будет сформулировано ими в конце июля 1941 года, и уже через пару месяцев начнется почти поголовное уничтожение евреев в газовых камерах концлагеря Освенцим. Но еще до начала войны в Риге было известно о систематических и массовых преследованиях евреев в Германии и оккупированных немцами странах. Однако и опыт первого года советской власти, по мнению многих рижан, тоже не сулил ничего хорошего. Культурные учреждения еврейской общины – прекрасный театр, школы, закрывались, не говоря уже о последствиях национализации и депортации. Не удивительно, поэтому, что так много евреев оставалось в Латвии. Одни не хотели уезжать, другие не успели.
Я ломала себе голову, как мне выбраться с Эдиком из Риги. Железнодорожных билетов не было, а пешком я бы далеко не ушла, с ребенком на одной руке и с чемоданом в другой. И тут мой хозяин – врач мимоходом обмолвился о том, что ему надо сдать билет на поезд в Даугавпилс, куда его пригласили для консультации, но из-за начавшейся войны он не поедет. Я обомлела: «Как?! У вас билет в Даугавпилс, и вы не собираетесь им воспользоваться?! Тогда отдайте лучше мне, чем сдавать на вокзале». И он отдал мне этот билет на последний поезд, как потом оказалось.
Снова я собирала вещички Эдгара, в первую очередь его зимнюю шубку, в тот же чемодан, с которым приехала из Парижа, положила туда кое-что из своих вещей, фотоаппарат, подаренный мне Густавом, и свои фотографии – память о прошлом и близких мне людях. В летнем пальто, с Эдгаром и чемоданом в руках, я села в поезд на Даугавпилс, откуда еще предстояло добираться до русской границы.
Мы уехали весьма вовремя, как мне впоследствии рассказывали. На следующий день в Риге началась паника. Местным фашисты, до поры до времени припрятавшие оружие, начали стрелять в людей и в готовые к отъезду грузовые машины с чердаков и крыш зданий. Поездов не было, люди выбирались из города кто как мог. Многие не смогли спастись, наступавшие немцы их настигали.
Когда мы приехали в Даугавпилс, перрон уже был забит людьми, ждавшими поезда в Зилупе – городок у русской границы. Толпа все росла, а поезд не шел. Я стояла с Эдиком и чемоданом в руках, не зная, что мне делать. Со всех сторон нас сдавливали люди с узлами и чемоданами. Вдруг к станции стал приближаться какой-то состав, люди сдвинулись еще ближе. Это оказался военный эшелон. Он остановился, но никого из ожидавших поезда в него не пускали. Люди шумели, волновались. Какой-то солдат из эшелона что-то крикнул, указав в мою сторону. Я не успела опомниться, как меня с ребенком и чемоданом уже втаскивали в эшелон, через головы людей. По-видимому, я все же родилась под счастливой звездой…
Солдаты напоили нас чаем, я куда-то приткнулась с ребенком и тут же уснула. Не знаю, как долго я спала. Проснулась я уже в России, а Эдик все еще продолжал мирно спать.
На какой-то русской узловой станции мне пришлось покинуть военный эшелон. Я чуть ли не со слезами попрощалась с пожалевшими Эдика и меня солдатами и вышла на перрон. С множеством других людей, подталкиваемая со всех сторон, я с трудом пробралась в какой-то пассажирский поезд с ребенком и чемоданом в руках. Поезд был битком набит, о билетах никто и не заикался. Через какое-то время выяснилось, что он должен был идти в Москву, но очевидно не раз менял направление, пока через сутки не прибыл на станцию Клин, где по громкоговорителю сообщалось, что в Москву никакие поезда не пойдут. Все вышли из вагона, и я со всеми.
