Отец Густава был сапожником, а дядя был простым тружеником, но судя по всему, они не нуждались. Жизнь в Германии изменилась за последние годы, разумеется, за счет оккупированных стран Европы. У немцев теперь было и масло, и кофе, и шоколад, хотя бы по праздникам.
Густав мне рассказывал, как его семья голодала в 20-е годы, когда картофельная шелуха иной раз казалась лакомством, а уж верхом блаженства была картошка, сваренная ломтиками в воде, в которую добавляли поджаренную с луком глазунью – одно яйцо на всю семью. Были периоды, когда деньги обесценивались так стремительно, что на зарплату, полученную утром, вечером можно было купить лишь коробок спичек. К тому же была массовая безработица.
Гитлер тем-то и взял немецких обывателей, что дал им работу, а им, одурманенным бредовыми нацистскими идеями, было все равно, чем занять свои руки – работой у станка военного завода или ношением оружия, маршируя в чужих странах, тем более, что настоящего отпора они практически не встречали.
Отец и дядя Густава не были нацистами. В свое время они голосовали за социал-демократов, а Гитлера они считали опасным безумцем, чья мания величия и одержимость властью приведет к новой мировой войне. Оба они сражались на фронтах первой мировой войны, где отец Густава потерял ногу (он носил протез и сильно прихрамывал). Но среди их родственников было немало таких, которые не задумываясь выдали бы Густава тайной полиции (гестапо) как предателя немецкого народа. Естественно, что они ничего не знали ни о моем приезде, ни о том, где находился Густав.
Ночью я спала под пуховой периной, что было крайне непривычно, однако не помешало мне выспаться, а утром мы вернулись на вокзал. Где-то по дороге дядя сфотографировал меня с Эдгаром на руках. Снимок был сделан фотоаппаратом, привезенным Густавом из Испании – маленький кодак 1937 года, который растягивался как гармошка. Густав подарил мне его перед отъездом, и я положила аппарат вместе со своими фотографиями в чемодан с вещичками Эдгара. Таким образом все это сохранилось. Чемодан же, сданный в багаж, пропал. Кондуктор поезда сказал, чтобы я узнавала о нем на вокзале в Берлине, где у меня была пересадка. Там меня направили в какое-то другое, центральное место. В конце концов оказалось, что мне надо было заявить о багаже на границе немецким пограничникам, а поскольку я этого не сделала, мой чемодан был снят с поезда.
Искала же я его почти исключительно из-за материалов, привезенных Густавом из Испании: рукописные газеты 11-й Интербригады, которые передавались из батальона в батальон, фронтовые зарисовки, стихи, сочиненные на фронте и др. Я спрятала все это среди своей одежды, надеясь, что смогу привезти в Ригу и сохранить. Держать же при себе в вагоне было слишком рискованно.
В поисках чемодана по Берлину, я поразилась множеству людей в военной форме на улицах, а когда села с Эдгаром в поезд, идущий к границе с Советским Союзом, в нем оказались почти одни военные. В ту же сторону шли составы с тяжелым вооружением. Мне было не по себе – все это свидетельствовало о близкой войне.
Прибыв на пограничный пункт, указанный в немецкой визе в моем паспорте, я вышла из вагона с Эдгаром и чемоданом в руках, и тут же ко мне подбежал немецкий офицер, который накричал на меня: «Как вы сюда попали? Что вы здесь делаете?» Я показала ему паспорт. Он долго изучал его, затем вернул мне паспорт и велел следующим же поездом вернуться к такой-то станции, а оттуда направиться к другому пограничному пункту.
Эти мытарства продолжались почти сутки, и 31 декабря 1940 года я, наконец, приехала в Ригу. По-видимому, безмерная усталость явилась причиной того, что этот день полностью изгладился из моей памяти. Но уже на следующий день, 1 января 1941 года, отдохнув от дорожных мытарств, я побывала с Эдгаром на новогоднем празднике вместе со своей сестрой Гитой, любившей танцевать и участвовавшей в художественной самодеятельности. Я не виделась с ней с 1936 года, с тех пор, как покинула Лиепаю. Тогда она была худеньким подростком, теперь же она стала привлекательной невестой с красивыми темными глазами и белозубой улыбкой. Ее жених, Моня (Марк), молодой инженер-строитель, прямодушный и честный человек, поражал меня своим неистощимым юмором.
На короткое время из провинции приехала моя мама повидаться со мной и обнять своего первого внука. Это была наша последняя встреча – больше я ее не видела. Как и многие другие евреи, она погибла в Латвии во время немецкой оккупации.
Среди друзей Мони и Гиты был молодой русский военный. Познакомившись с ним, я рассказала ему, а Моня переводил на русский язык, об увиденном во время поездки через Германию, готовившую нападение на Советский Союз. Вскоре мы узнали, что его военное начальство запретило ему общаться с нами, так как мы, якобы, «сеяли панику». Вспомнил ли он об этом спустя пять месяцев, когда Германия напала на Советский Союз, и в Риге началась настоящая паника? Скорее всего ему тогда было не до воспоминаний.
